Павильон №57 — теперь не просто здание. Это храм, мавзолей и ангар тщеславия в одном лице. Или в одной обложке, если угодно.
Толпы ломятся внутрь с видом паломников, которых на входе встречают не святые мощи, а горячий латте и продавщица мерча с глазами бойца инфо-войны. В воздухе — аромат дешёвого кофе, вчерашнего хайпа и типографского фейспалма. Чуть дальше — стенды. На стендах — цитаты. А на цитатах — автографы от людей, которые, судя по всему, всю жизнь мечтали быть Стругацкими, но родились в обложке "Дом-2".
Ты идёшь, и тебе со всех сторон шепчут: купи, подпишись, прочти, обоснуй, проголосуй за "Книгу года", хотя мы уже знаем, кто победит.
ВДНХ превратилась в ярмарку тщеславия, где буквы давно сдали в аренду совесть, а совесть ушла на покой в твиттер-ленту с хэштегом #читаюдлягалочки.
Здесь каждая вторая обложка — будто поцелуй смерти с фотошопом. Глянцевый демон, академик на фоне заката, беременная ведьма и постапокалиптический монах с дипломом сценариста. А рядом стоит автор — весь в чёрном, как будто пришёл на поминки по содержанию. Он смотрит тебе в душу и протягивает книгу. Это мой внутренний крик, — говорит он. А ты думаешь: где ж ты так кричал, что вышло 500 страниц про принцессу-грузчицу с родимым пятном в форме QR-кода?
Это не ярмарка. Это литературный комбинат по производству псевдоглубины. Это такая типографская "Фабрика звёзд", где у каждого героя — три бэкстори, два романа и одна издательская мама. Где слово "автор" произносится с придыханием, а слово "читатель" — с осторожностью, чтоб не вспугнуть.
Ты смотришь в глаза этим людям и понимаешь: они не пишут — они вещают. А ты, жалкий смертный, должен стоять с открытым ртом, хлопать и глотать обложки, как святую воду. За шестьсот рублей.
И вот ты идёшь мимо стендов, а они всё мерцают, пищат, манят. "Санькя — новая редакция". "Симонян — теперь в жанре фэнтези". "Прилепин — с одобрением от Бастрыкина". И ты думаешь: а не сбежать ли мне в туалет и не остаться там навсегда, среди тишины и отсутствия пафоса?
Но нет. Ты дошёл до самого главного. До стенда, от которого пахнет не бумагой, а самозванием. До царевны ярмарки, до богини буквы и владычицы сюжетов. Маргарита Симонян. С неё и начнём следующую главу — с той самой, что "всё уже написала" и теперь хочет нам это продать с автографом, флешкой и благотворительной примочкой.
В начале было Слово — а потом пришла Симонян
Главная сцена ещё не остывала от монтажников, а она уже стояла на ней — как будто ярмарку строили не к открытию, а к её личному пришествию. Презентация прошла ещё до официального старта — «просто так получилось». Ну да, бывает: кого-то просят, а кто-то — приходит сам, сразу с камерой, тиражом и телесюжетом.
Новый роман — «самое важное, что я написала». Прозвучало это с таким апокалиптическим придыханием, будто речь шла не о книге, а о запуске очередной многоходовки с красной кнопкой. Хочется сразу нащупать под сценой ядерный чемоданчик — так, на всякий случай. По версии самой писательницы — это антиутопия. По версии человечества — кроссовер между Саровом, «Матрицей» и глянцевым пабликом «Женская энергия 80LVL», где духовные просветления продаются по акции.
Отдельного уважения, конечно, заслуживает название: «В начале было Слово — в конце будет Цифра». Эта фраза лезет в уши с такой надменной претензией, будто её продиктовали с небес через редактора в погонах. Отсылает к Библии — да, но с тем же успехом могла бы отсылать к рекламной кампании цифрового концлагеря.
Звучит как девиз министерства цензуры будущего: «Просканируйся — и иди с миром». Читается же — как инструкция по маркировке товара третьей свежести на складе идеологического апокалипсиса. В комплекте — штрихкод, QR, а для пущей духовности — глянцевая обложка с выражением лица «я знаю, как спасти мир, но сначала подпишитесь на мой телеграм-канал и раскупите тираж». Это уже не книга — это глянцевый артефакт эпохи, где между строками кричит не сюжет, а жажда тиража, эфира и тёплого кресла под аплодисменты.
Первый тираж «улетел за 10 минут» — если верить пресс-релизу. То ли маркетологи вбросили гипноз на NFC-чипах, запрограммированных на команду «купи, не думай», то ли весь этот театральный аншлаг заранее расписан по ведомости. Тираж «улетел» — куда и кому, остаётся загадкой, но лица в зале светились так, будто каждому пообещали скидку на патриотизм. Коробки стояли на сцене как алтари: трогать нельзя, задавать вопросы бесполезно. Внутри не книги — таблоидами заклеенная вера в свою неоспоримую значимость. Было ощущение, что книга уже не просто продана, а канонизирована — не читателю, а инфоповестке. Не литературе, а политической мифологии. И если она кому и принадлежит, то точно не разуму. Эта проза не живёт — она вещает. И с таким напором, что хочется подписать отказ от просветления.
Автограф-сессия прошла как обряд. Улыбка, камера, чёткий разворот к объективу. «Гонорар — на помощь нуждающимся». Тепло. По-христиански. По-запланированному. Страшно не то, что пиар идёт по шаблону, а то, как идеально всё встраивается в пейзаж ярмарки: культ имени с цитатой на обложке и благотворительным бла-бла-бла в приложении.
Перед нами — самопровозглашённая жрица апокалипсиса с ISBN, женщина-феномен, превратившая любой сюжет в служебную записку на бланке «Россия Сегодня». Та, кто сделала из слова литографию страха, а из смысла — рекламный баннер на фоне геополитического горизонта. Проповедь она оформила как проморолик, а роман — как продолжение сводки новостей.
Из ведущей пропаганды вышел автор, но не тот, кто пишет — а тот, кто диктует. Из автора мгновенно сотворили мем, где вместо юмора — глянцевое одобрение, вместо содержания — идеологический глянец с обложки.
А из мема, конечно же, вышел товар. Чистый, политически нейтральный, идеально промаркированный, с литерой «V» в каждой второй главе. Всё просто: Ctrl+C — копируем легенду, Ctrl+V — вставляем в типографию, Ctrl+Монетизация — отправляем в эфир с пометкой «не для слабонервных и не для думающих».
Геополитический курятник: кто в шеренге, кто в загоне
Пока публика в шоке раскупает пропаганду под обложкой антиутопии, в соседнем углу павильона танцует Индия. Почётный гость ярмарки — с сари, мандалами, аюрведой и вечной улыбкой. Принесли 2500 книг, но ни одного скандала. Страна, которой хватило ума не лезть в местные интриги, просто разложила благовония, поставила шатёр и занимается книжной дипломатией в стиле «солнце, специи, тексты». В такой обстановке даже букварь про карму читается как манифест гуманизма.
А вот дальше — сводный отряд братских режимов, собранный как из запасов политической кладовой. Беларусь, КНДР, Иран, ОАЭ — как на подбор: все как один с боевым глянцем на лицах и портфелями цитат, проверенных цензурой. Шеренга геополитических единомышленников, выстроенная по принципу «кто не с нами — того редактируем». Их стенды — не про книги, а про выживание: чуть архаики, немного парада, побольше флагов, вкрапления агитационных листков и те же самые лица, что год назад продавали тракторы на «Иннопроме», а теперь выдают себя за экспертов по духовному наследию.
Всё это напоминает не ярмарку, а гастроли политического цирка-шапито, где каждый участник отрабатывает роль союзного клоуна — с папкой в одной руке и геополитической скалкой в другой. Это уже не литературная экспозиция, а международная выставка одобрения: один стенд привёз фольклор уровня «народ сказал — и всё», второй — тирады с претензией на идеологическое просвещение, третий — сборник речей в кожаном переплёте, который читается как молитвенник для послов. Все вместе они создают эффект, будто попал не на книжную ярмарку, а на утреннюю планёрку в Министерстве правды.
Отсутствие Запада подано как «торжество суверенитета». Версия пресс-релиза: не позвали — потому что мы сами себе книжный блок. Версия реальности: не позвали, потому что звать уже нечего. С такими участниками ярмарка всё больше похожа на книжную Золотую орду: каждый тянет одеяло идеологии на себя, а в центре — трон из брошюр и самиздатов.
Самое смешное, что это всё ещё подаётся под соусом «мировой культурный обмен». Только вот обмен, как в старом анекдоте: мы им — «Толстого и Достоевского», они нам — «Национальные сказки народов с непрояснённой границей». А всё это ещё и с программой выступлений на «тематической сцене»: три часа словесной дипломатии, один час патриотического фолка и пятнадцать минут надежды, что кто-нибудь из слушателей действительно умеет читать.
Витрины без книг, книги без смысла
Если где и ощущается настоящий ад книжного маркетинга, так это в зоне под кодовым названием «молодёжный сектор». Там обитают YA — Young Adult — жанр, который когда-то задумывался как мягкая терапия для подростков, а теперь превратился в фабрику смысловой дрожи и гормональной графомании. Этот культурный пузырь давно лопнул, но продолжает пыхтеть, издавая душные фразы про "силу выбора" и "вечную тьму в сердце".
Сегодня YA-десант прибыл на ярмарку в полной боевой готовности: обложки блестят, как щиты у воинов контента, заголовки сверкают неоном тревожности. На повестке — демоны с ипотекой, ведьмы с дипломом юриста, оборотни-фрилансеры и, конечно, межвидовая любовь на фоне московской реновации. В этой вселенной каждое существо имеет магический дар и плохого папу. А если нет — всегда можно придумать посттравму на фоне зачёта по химии.
Диалоги в этих книгах звучат так, будто их писал нейросетевой фанат сериала «Эйфория»: «ты не понимаешь, он был не просто дьявол — он был мой наставник по экономике, мой свет и тьма в одном флаконе, и вообще — у него были такие глаза, как у безналичной оплаты в переходе». Тут не сюжет — тут мем, растянутый на 300 страниц. А под ним — купон на скидку и плакат с обнажённым эльфом в позе «я проклят, но сексуален».
Здесь писатели не пишут — они стримят вдохновение. Герои говорят как тикток, сюжеты скачут как подписка на онлайн-курсы, а обложки блистают таким количеством бликов, что начинают конкурировать с инфлюенсерами. У половины книг в аннотациях фигурируют слова «тень», «пепел» и «выбор», у другой половины — «любовь сквозь проклятие». А у всех — скидка до конца ярмарки.
Рядом — блок стабильности. Стенд с Водолазкиным, Марининой и Черниговской — будто островок литературной анестезии среди фестиваля бессмысленного психоза. Те же лица, тот же взгляд «да, мы всё ещё здесь, и нам всё ещё платят», только теперь под новым слоганом: «литература — это стабильность», хотя звучит это скорее как «всё уже было, просто повторите за нами». Как хлеб — но без корки, как сводки с биржи — но в рублях 1998 года, как плед — но шерстяной, от которого чешется душа.
Каждый год — новая книга, и каждый роман — как аккуратно вышитая салфетка из бабушкиной сервантной тоски. Внутри — штопаная мораль, рюши из псевдофилософии и тщательно отглаженные абзацы, не дай Бог зацепить хоть одну эмоцию. Это не литература — это музейная реконструкция литературного процесса. Без риска, без дерзости, без намёка на крик. Только шёпот, только лампа, только Маринина с цитатой уровня «всё, что происходит, происходит потому, что произошло». А сверху — автограф, как печать о том, что ты ещё жив. И пусть вокруг горит ад, зато здесь — всё по плану, всё в твёрдом переплёте, всё с уважением к бессмысленному постоянству.
А вот электронный блок — это уже чистая комедия жанров. Стенд инноваций, где вместо живых книг — планшеты, QR-коды и стенды с надписью «Скачай сейчас — и забудь навсегда». Сотрудник с натянутой улыбкой показывает, как «читать по-новому», а рядом кто-то из коллег тихо шепчет: «Ну, бумага всё равно лучше». Тут царит атмосфера цифровой обречённости: будто всё вокруг понимают, что никакая «электронная полка» не заменит ощущения свежераспечатанного безумия в твёрдом переплёте с фольгированной ведьмой на обложке.
Прилепин как литературный вахтёр
Если кто-то и стал лицом этой ярмарки не по паспорту, а по боевому окрику, то это, конечно, Захар Прилепин. Он здесь не просто писатель — он смотрящий от идеологии, литературный вахтёр с правом последнего слова. Его стенд — не витрина, а блокпост с режимом допуска: на входе — героизм, на выходе — выговор. Здесь не продают книги, здесь сверяют политическую лояльность по количеству патетики на страницу. В воздухе — смесь типографской краски и военной муштры. Читатель входит не с интересом, а с опаской: как бы чего не напутать в интерпретации.
Книги о СВО лежат рядами, как боеприпасы в ящике. Обложки — будто агитплакаты, названия — как лозунги с митинга. Рядом — портреты героев в рамках, и всё это под тонкий, но упорный аромат полевой риторики: смесь пыли, пафоса и калибра. Тут не обсуждают сюжет — тут декламируют присягу. Строки стихов звучат как приказ: «любить, помнить, верить». Не справился — читай снова. Не проникся — марш на выход, с волчьим билетом в читательском билете.
Плакат «Санькя переиздан» теперь выглядит не как новость, а как предостережение: роман вернулся — и уже с функцией «бросить в окоп», «швырнуть в совесть» и «подпереть имидж патриота». Обложка — суровая, как сводка с передовой и моральный кодекс бойца политической литературы. Внутри — всё то же знакомое лицо, только щетина стала гуще, а интонации жёстче: он говорит «за Родину!» с такой настойчивостью, будто сам лично патрулирует моральные границы читателя.
Рядом — подборка книг с названиями уровня «Код славы», «Пыль братства», «Граната надежды» и «Вера-2.0», где каждое слово — словно перфоратор в сознание. Темы чередуются, как приказы по части, а страницы пахнут не типографской краской, а замполитским перегаром. Тут не сюжет — тут инструкция, не роман — а нарративная каска. Это уже не литература, а печатная аммуниция для укрепления позиций. И главное: не задумываться, а всасывать. По уставу. По списку. По команде.
В зале — не читатели, а строевая часть Министерства правды в штатском. Подходят с почтением, как к иконе, берут в руки том, будто это пропуск в нравственную крепость, а на лице при этом выражение: «я прочёл — значит, я свой». Каждая книга здесь — не предмет, а заявление, каждый взгляд — отчёт о лояльности. Стоит взять не ту обложку — и уже рискуешь оказаться вне повестки.
Над этим парадом благонадёжности — звуковой занавес из речей, записанных с пафосом утренней зарядки на плацу, и видеоролики с патриотическим фоном, где каждый кадр — словно плакат времён мобилизационного романтизма. От них хочется не то чтобы плакать — скорее выть или срочно перечитать Достоевского, Булгакова и Беккета вприкуску, чтобы хоть как-то восстановить психическую равновесие. Но осторожно — без демонстративных цитат, а то ещё спросят, чей ты чтец.
Лавров, Бастрыкин, Москалькова — не как читатели, а как высшие жрецы смысловой вертикали. Их появление в программке не столько радует, сколько напоминает строевой лист с распределением ролей: кто озвучивает директиву, кто декламирует лозунг, кто кивает с одобрением. Это уже не литературное событие, а парад мнимых мыслителей при генеральном штабе культуры. И если кто-то вдруг спросит, что общего у следственного комитета, дипломатии и омбудсменства с прозой — ответ очевиден: общий месседж. Примерно такой: «Мы читаем, потому что знаем, как надо. А вы читайте, чтобы не забывали, кто знает».
Презентация здесь — не про литературу. Это боевая перекличка в строфах, окопная дисциплина в твёрдом переплёте. Каждый том — как нарративная мина замедленного действия: взрыва не будет, но отголосок останется в виде директивы. Это не чтение, а инструкция по самообнулению под аплодисменты редакционного отдела Минкульта. Агитпроп? Не просто жив — он бодро марширует в парадной форме, с тиснением по золотому корешку и обязательным медиа-прикрытием. Это не умерло. Это — переиздалось. Тиражом в 5000 экземпляров, с глянцевым рюкзачком, QR-кодом патриотической лояльности и телемостом в параллельную реальность, где сюжет не обязателен, а главное — чтобы по уставу, с эмоцией через строевую подготовку и закладкой с гербом.
Книга круговой поруки
«Книга года» — это уже давно не про книги. Это годовой отчёт по литературному кумовству, завернутый в целлофан торжественности. Здесь соревнуются не авторы, а списки. Не тексты, а визитки. Побеждает тот, кто ближе сидит к оргкомитету, а не тот, кто лучше пишет. Конкурс между а) знакомыми, б) важными, в) особенно предсказуемыми. Претензия на интригу — ноль. Зато интрига на претензии — через край.
Шорт-лист пахнет не новизной, а прогорклым нафталином премиального гетто, тщательно уложенным в коробку из-под прежних тиражей. Это не список претендентов — это переписка старого клуба, где даже воздух знает, кому когда быть героем вечера. Одни и те же фамилии, словно кто-то случайно нажал на кнопку «копировать-вставить» в таблице Excel. Одни и те же издательства, будто существует тайный список «разрешённых к чествованию». Одни и те же анонсы, прочитанные с интонацией бессмертной мантры: «Эта книга изменит ваше представление о…» — да не изменит она уже ничего, кроме ценника на книжной полке. Всё уже давно изменилось. В худшую сторону. И задолго до шорт-листа. По итогам предыдущих сезонов, по итогам совещаний, по итогам телефонных звонков между нужными людьми. Это не премия, а бухгалтерский отчёт по литературному лоббизму.
Это не «Книга года» — это Книга круговой поруки, завёрнутая в целлофан ритуального взаимопочитания. Премия, названная в честь вкуса, которого не просто нет — он был эвакуирован с последними остатками честности, где-то между «рабочей группой» и «экспертным советом». Он не выветрился — его вымели, выжгли и сдали в архив. А на его месте осталась упаковка: лакированная, с орденами, с фанфарами, с лицами, натёртыми до зеркального блеска. Всё блестит, всё сверкает, всё ослепляет — чтобы ты, не дай Бог, не заметил, что содержание давно испарилось. Внутри — пустота, обмотанная регалиями, и запах кухонной демагогии.
Эта премия не про литературу — она про то, как красиво упаковать старую сделку под видом культурного торжества. Вкуса здесь столько же, сколько в пресс-релизе о запуске новой системы госзакупок. Зато авторитет — как у бульонного кубика, который растворяется за две минуты, но оставляет привкус на всю неделю. Брось в уши, запей риторикой и не забудь проглотить. А то обидятся.
Церемония вручения — не событие, а анабиоз с занавесом. Это литературный ритуал из эпохи VHS, целлулоида и обязательных аплодисментов по расписанию. Выходит лауреат — с лицом «давайте покончим с этим скорее», вздыхает как будто за него уже всё написали, и начинает читать отрывок, заранее зная, что слушают только диктофоны. Зал изображает внимание, но на самом деле ловит Wi-Fi и считывает новости с лиц, а не с текста.
Половина сидит в Telegram, другая — в сторис. Каждый ловит нужный кадр: кто с кем сел, кто с кем не сел, у кого галстук не по дресс-коду и у кого прическа — это метафора. Фотографии с вручения важнее самих вручений, а главное литературное произведение вечера — подпись под снимком в посте: «Скромность украшает. Но не сегодня». Настоящий конкурс давно идёт не за сценой — он в мемах. И побеждает не тот, кто пишет, а тот, кого скопируют больше раз подряд.
Победитель получает статуэтку, букет и пятиминутный кусок бессмертия — в упаковке из фальшивой скромности и протокольной дежурности. До следующей премии, конечно. Где, как заведено, снова победит тот, у кого нужный издатель, нужный покровитель и нужный набор благодарностей в финале. Всё по сценарию: чуть эмоций, немного пафоса, обязательно — кивок в сторону культуры.
А ты — стой и хлопай. С умным лицом, с выражением одобрения и с заранее отрепетированным взглядом на лауреата. Только не сбейся с ритма — хлопаешь не тому, не там, не в том темпе — и всё, билет в литературную жизнь аннулирован. Без права на перепечатку, без поста, без приглашения на следующий фуршет. Потому что в этой игре выигрывают не те, кто пишет, а те, кто вовремя кивнул в правильном направлении.
Литература как прикрытие
Ярмарка давно перестала быть просто местом встречи книг и читателей — она превратилась в многоуровневую витрину иллюзий, корпоративных кланов и глянцевого чинопочитания. За стеклом павильона — отчёты, тендеры, сводки и презентации, так тщательно отполированные, что в них можно побриться. За стеклом книг — нужные фамилии, заранее согласованные заголовки и риторика, прошедшая многократную санобработку хлоркой государственной целесообразности. Здесь не текст — здесь справка о благонадёжности в твёрдом переплёте.
Всё вычищено, выверено, одобрено, подогнано и упаковано в такой слой глянца, что от него можно получить культурный солнечный ожог. Даже бумага тут не бумага — это культурный бейджик. Не взял — значит, вне круга. Взял — проходишь, но смотри, не думай. Каждая книга — как пропуск в клуб литературной лояльности: всё по спискам, всё по регламенту, всё по аплодисментам.
Книга перестала быть инструментом. Она больше не рубит, не копает, не сверлит. Она — повязка на глазах. Чтобы не видеть, как за литературой прячется PR, как за героем спрятан госзаказ, как за метафорой торчит методичка. Теперь книга — это не про смысл, а про сигнал. Не читатель ищет в ней себя — а система ищет в тебе правильную реакцию. Прочёл? Умница. Купил? Молодец. Засомневался? Подозрительно.
Выходишь, хлопаешь глазами, как после хорошо отыгранного спектакля. Только аплодисменты остались за кадром, а весь антракт был тебе в уши.
На этом и завязано всё это шоу. Книга — не зеркало времени, а его маскарадный костюм. И каждый год — новая ткань, новый покрой, новые этикетки. Но смысл уходит сквозь швы.
И вот ты выходишь с ярмарки, обложенный флаерами, рекламками, автографами, бумажными фантиками культурной показухи и QR-кодами на пустоту. С лёгким, но стойким ощущением, что тебя только что прокатили на книжной карусели, где книги были — как реквизит в витрине: блестящие, безжизненные и без голоса. Литературы-то и не было. Была упаковка. Был показ. Было движение, звук, свет. Было много слов — но не было того, ради чего слова вообще придумали. Смысла — ноль. Эмоции — по методичке. В руке — флаер с цитатой «Чтиво спасёт мир», распечатанный на такой бумаге, что от неё хочется мыть руки.
И ты на секунду замираешь: кто это сказал? Лев Толстой? Или Маргарита Симонян? И главное — уже не уверен, что хочешь знать ответ.
