Есть книги, которые не нужно читать. Достаточно увидеть обложку, и всё становится ясно. «Узница обители отбракованных жён» Анастасии Милославской — именно такой случай. Название работает как медицинский анализ: один взгляд, и диагноз очевиден. Внутри — ровно та же жижа, что снаружи.
Начнём с главного. «Узница обители отбракованных жён». Прочитайте это вслух. Прокричите на весь подъезд. «ОБИТЕЛЬ ОТБРАКОВАННЫХ ЖЁН». Вы слышите? Это звучит как вывеска над складом уценённого товара. Не приют для несчастных женщин. Не монастырь скорби. А именно — обитель для отбракованных. Как будто речь о помятых йогуртах в «Пятёрочке» или треснувших унитазах в строительном гипермаркете.
Милославская смотрит на женщин глазами товароведа из «Ашана». Вот полка «Жёны — первый сорт». А вот «Жёны — брак, уценка, распродажа». Те, что с дефектом — в обитель. Сортируем по качеству, списываем по акту, утилизируем. Только не забудьте приклеить ценник со скидкой.
Это уже не литература. Это складской учёт.
Но погодите, это ещё не всё! Милославская решила, что одной «обители отбракованных» маловато. Читатель может не понять всей глубины трагедии. Поэтому она добавила «УЗНИЦУ». Чтобы до самой тупой дуры дошло: девочке плохо, её держат силой, она страдает. Без слова «узница» кто-нибудь мог подумать, что героиня приехала в эту обитель на экскурсию или в санаторий подлечиться. Нельзя так рисковать! Надо вбить в череп читательницы гвоздями: СТРАДАНИЕ. БОЛЬ. НЕСПРАВЕДЛИВОСТЬ.
Название собрано как конструктор LEGO для дебилов. Берём «узницу» (страдает), помещаем в «обитель» (плохое место), добавляем «отбракованных жён» (их выкинули, как просроченный кефир) — готово! Осталось залить слезами, посыпать обмороками, запечь при температуре истерики, и можно подавать к столу тем, кто считает «Пятьдесят оттенков серого» вершиной эротической мысли.
А ведь название — это лицо книги. Первое впечатление. Визитная карточка автора. И когда Милославская выдаёт на-гора «Узницу обители отбракованных жён», она расписывается в своей графомании размером шрифта 72. Она кричит: «Я не умею в метафору! Я буду бить вас по башке каждым словом! Я объясню всё три раза, потому что пишу для тех, кто с трудом осилил инструкцию к мультиварке!»
Посмотрите на это название ещё раз. «Узница обители отбракованных жён». Оно даже не пытается притвориться литературой. Оно честно признаётся: «Я — дешёвка с Литнета. Я — слезливая мелодрама для тех, кто хочет пострадать под пледом с чаем. Внутри меня — ноль фантазии, зато вагон штампов и два вагона токсичных мужиков. Заходите, девочки, тут будет больно и мокро».
И знаете, что самое мерзкое? Это работает! Потому что Милославская знает свою аудиторию. Она пишет для тех, кто видит название «Узница обители отбракованных жён» и думает: «Ой, как интересно! Бедняжка! Наверное, она там мучается! Скачаю прямо сейчас!»
Ей не нужна литература. Ей не нужен стиль. Ей нужно название, которое сработает как приманка для крыс. И она его сделала.
«Узница обители отбракованных жён» — это не книга. Это вывеска над точкой продажи эмоционального фастфуда. «Зайди, девочка, у нас тут страдания по акции, токсичные мужики по две штуки на одну героиню, и слёзы литрами — всё включено».
Милославская даже не скрывает, что торгует помоями. Она гордится своей помойкой. И ставит на неё вывеску размером с автобус.
Анастасия Милославская: когда псевдоним звучит как сорт палёной водки
Теперь об авторе. Анастасия Милославская. Произнесите это имя вслух и прислушайтесь. Слышите звон? Это звенит бутылка на полке ларька, где-то между «Путинкой» и «Распутиным». «Милославская» — псевдоним, который звучит как название водки для тех, кто уже не разбирает вкус. Главное — чтоб вставило и недорого.
Идеальное попадание в аудиторию. Потому что Милославская пишет для тех же людей, которые покупают алкоголь по акции в «Пятёрочке». Дёшево, быстро, много, и чтоб башню снесло. Только вместо градусов — градус истерики, вместо похмелья — отупение.
Кто вообще такая эта Анастасия Милославская? Да никто. И это главное. Она — одна из тысячи. Очередной клон из бесконечной армии литнетовских графоманок, которые штампуют одинаковое дерьмо под разными именами. Сегодня она Милославская, завтра будет Любославова, послезавтра — Княжецкая-Романова. Без разницы. Псевдоним меняется, суть остаётся: взять готовый шаблон, вставить имена, добавить обитель (или академию магии, или гарем драконов — неважно), и вперёд, в топ продаж.
У Милославской нет стиля. У неё нет голоса. У неё нет вообще ничего, кроме наглости и умения работать по инструкции. Она пишет книги как собирают табуретки на мебельной фабрике. Вот чертёж: попаданка, два токсичных самца (один бьёт, второй спасает, потом меняются местами), замешать на слезах и обмороках, упаковать в обложку с голым торсом — готово! Партия пошла в народ. Следующая — через неделю, по тому же лекалу.
Милославская — продукт конвейера. Литнет плодит таких со скоростью кроликов в брачный сезон. Там не нужен талант. Там нужна скорость печати и умение угадать, что сейчас хавают. А хавают — токсичные отношения, страдалицу-героиню, которая «не сдаётся», но теряет сознание каждые пятнадцать минут, и красавчиков-психопатов с глазами «цвета вечной мерзлоты».
И Милославская это просекла. Она не дура. Она изучила спрос и наладила производство. Её книги — это не литература, это «Доширак» для мозга. Быстро, дёшево, вредно, но заходит. Зачем какие-то там метафоры, образы, живой язык? Главное — чтобы героиня рыдала ведрами, мужики были красивыми мудаками, а в финале все трахались и катались в лучах счастья.
Но самое мерзкое не это. Самое мерзкое — что Милославская отравляет колодец. Её читают девочки-подростки. Те самые, которые ещё не научились отличать книгу от макулатуры. Которые всерьёз начинают верить: если парень тебя бьёт, но потом красиво извиняется — это любовь. Если он контролирует каждый твой шаг — это забота. Если ты постоянно страдаешь и воешь — ты сильная независимая женщина.
Милославская калечит им мозги. Она формирует вкус целого поколения, которое потом будет считать Толстого нудятиной, Улицкую — слишком сложной, а Пелевина вообще невозможным для чтения. Потому что им удобнее жрать «Узниц обителей», где всё пережёвано, протёрто в пюре и влито в глотку через воронку.
И знаете, что самое смешное? Милославская даже не скрывает, что торгует говном. Она гордится этим! Она ставит на свою продукцию вывеску «Узница обители отбракованных жён» размером с рекламный щит и орёт: «Девочки, идите сюда! Тут будет больно, мокро и со счастливым концом!» И они идут. Толпами. Потому что им этого хочется. Потому что Милославская точно знает, на какую кнопку нажать.
Она не писатель. Она торговец иллюзиями. Продавец суррогата эмоций. Поставщик картонных переживаний для тех, кто не хочет думать. И она делает это успешно, потому что спрос бешеный.
А то, что при этом она превращает русскую литературу в выгребную яму, её не волнует. Главное — лайки, скачивания, место в топе. Главное — штамповать дальше, пока покупают.
Анастасия Милославская — это не автор. Это симптом эпидемии. Эпидемии графомании, которая пожирает книжный рынок, как гангрена. Их тысячи. Они пишут под разными именами, плодят одинаковые книги и заполняют собой всё пространство. Они вытесняют настоящую литературу, потому что их проще читать. Потому что они не требуют мозгов.
И псевдоним «Милославская» — это честная вывеска над точкой продажи литературного самогона. Заходи, девочка. Бери бутылку. Глотай залпом. Башню снесёт — гарантируем. А что там внутри — спирт или метиловый суррогат — какая разница? Главное — дёшево и быстро.
Сюжет для тех, у кого температура тела выше IQ
Теперь о том, что происходит внутри этого шедевра. Спойлер: ничего. Абсолютно ничего нового, свежего или хотя бы случайно оригинального. Милославская взяла учебник «Как написать бестселлер для домохозяек за выходные», добросовестно выполнила все пункты и даже не попыталась соврать, что придумала что-то сама.
Итак, сюжет.
Героиня просыпается в чужом теле. Классика жанра попаданчества — не надо ничего объяснять, не надо прописывать предысторию, просто бах — и она уже здесь, в теле некой Роксаны. Удобно, как проснуться с похмелья и не помнить, как ты вчера танцевала на столе. Амнезия — лучший друг ленивого автора. Не нужно думать над логикой, не нужно объяснять мотивацию. Героиня ничего не помнит, и читатель вместе с ней тупо плывёт по течению, как говно в унитазе.
Роксана, оказывается, была замужем за красавчиком по имени Юлиан Беласко. Юлиан — это мечта каждой малолетней дуры: иссиня-чёрные волосы, аристократическая бледность, глаза «небесно-голубые, почти прозрачные, как вековой лёд на вершине горы». Читаешь это описание и сразу понимаешь: Милославская никогда не видела ни вековой лёд, ни вершину горы, зато насмотрелась обложек дешёвых любовных романов, где все мужики выглядят как вампиры из «Сумерек».
Но Юлиан не просто красавчик. Он ещё и садист! После первой брачной ночи он отправил Роксану в обитель Смирения — такую тюрьму для отбракованных жён, где их пытают, унижают и заставляют подписать отказ от имущества. Почему? А хрен его знает! Потому что он злодей. Злодеи так делают. Логика не требуется.
Обитель Смирения — это вообще отдельный цирк. Представьте себе женский монастырь, только вместо молитв там пытки, вместо монахинь — садистки-надзирательницы, а вместо послушания — полный пиздец. Милославская явно вдохновлялась средневековыми ужасами, но при этом ничего не знает ни про средневековье, ни про ужасы. Поэтому получилась декорация из папье-маше, где всё условно, всё для галочки. Тюрьма есть, но непонятно, кто её содержит. Пытки есть, но непонятно, зачем. Женщин держат, но непонятно, почему их вообще не убивают сразу, если они такие ненужные.
Но погодите, это ещё не всё! В обители появляется Марек Драгош — Верховный инквизитор в серебряной маске зверя. Потому что одного токсичного мужика мало. Надо двух. Марек — это альфа-самец номер два, таинственный, жестокий, но почему-то помогает героине. Почему? Потому что сюжет так требует! Потому что без второго мужика не будет любовного треугольника, а без любовного треугольника Милославская не сможет растянуть это дерьмо на триста страниц.
У Марека есть магические адские псы — Грим и Гор. С красными глазами. Которые слушаются героиню. Почему слушаются? Да пошла она знать! Магия! Фэнтези! Не задавайте лишних вопросов! Псы нужны для антуража, чтобы читательницы охали: «Ой, какие страшные звери, но они её защищают, как романтично!»
Роксана, естественно, не собирается сидеть сложа руки. Она «сильная женщина», которая «не сдаётся». Правда, каждые десять страниц она падает в обморок, рыдает, теряет сознание или впадает в истерику. Но это ничего, главное — она говорит, что не сдаётся. Современный феминизм в действии: можно быть тряпкой, главное — правильно об этом заявлять.
Героиня решает бороться за свою свободу, вернуть имущество и доказать, что она не такая, как все эти слабые бабы в обители. Для этого она... плачет, падает в обморок, истерит, а потом ещё раз плачет. Но между обмороками она успевает огрызаться Юлиану и заигрывать с Мареком. Потому что мужики должны драться за неё, а она должна метаться между ними, как мячик в пинг-понге.
Весь сюжет — это натянутая на триста страниц резина из трёх компонентов: героиня страдает, героиня возмущается, героиня возбуждается. Страдает от Юлиана. Возмущается в обители. Возбуждается от Марека. По кругу. Снова и снова. Без развития, без логики, без смысла.
Милославская даже не пытается придумать что-то новое. Она берёт готовый набор клише, как конструктор «Лего» для дебилов, и собирает по инструкции. Попаданка — галочка. Амнезия — галочка. Токсичный муж — галочка. Таинственный спаситель в маске — галочка. Магические твари — галочка. Тюрьма для страданий — галочка. Любовный треугольник — галочка. Хеппи-энд с сексом — будет в следующей части, не сомневайтесь.
Это не сюжет. Это чек-лист для тех, кто хочет написать книгу, не утруждая себя мыслями. Милославская прошлась по всем пунктам, поставила галочки и отправила в печать. А читательницы с IQ комнатной температуры схавали это с радостью, потому что им так удобнее. Не надо думать. Не надо анализировать. Всё знакомое, всё привычное, всё разжёвано и залито сиропом из слёз.
Вот только есть одна проблема. Когда ты тысячный раз читаешь одну и ту же историю, она превращается в белый шум. В фоновую muzak для мозга. В ту самую muzak, под которую удобно выключить голову и просто существовать.
И Милославская это прекрасно понимает. Она не хочет, чтобы её читатели думали. Она хочет, чтобы они жрали. Быстро, много, не прожёвывая. А потом требовали добавки.
Потому что следующая книга уже в печати. С тем же сюжетом. Под другим названием.
Роксана: тряпка с сертификатом сильной женщины
Теперь о главной героине. О Роксане. О той самой «сильной независимой женщине», которая не сдаётся, борется за свои права и вообще — икона феминизма XXI века. Если, конечно, феминизм — это когда ты каждые пять минут теряешь сознание, но между обмороками успеваешь гордо заявить: «Я не сломлена!»
Роксана — это квинтэссенция современной героини из женского фэнтези. Она сильная. Настолько сильная, что её тело постоянно «налито свинцом», она «глотает спёртый воздух», у неё «реальность взрывается болью», и вообще она существует в перманентном состоянии полуобморока. Но это ничего! Главное — она не сдаётся! Она говорит об этом вслух. Много раз. Потому что если не говорить, читатель может не понять, что героиня сильная.
Милославская создала персонажа, который живёт на одной эмоции — истерике. Роксана не думает. Она реагирует. Как собака Павлова, только вместо слюны у неё слёзы и обмороки. Видит мужа — падает в обморок. Видит инквизитора — теряет сознание. Вспоминает прошлое — рыдает. Пытается что-то сделать — снова обморок. Она как игрушка с тремя кнопками: «плакать», «упасть» и «возмутиться». Милославская давит на них по очереди, и Роксана послушно выполняет команды.
Внутренние монологи героини — это отдельный аттракцион невиданной щедрости. Читать их — как подслушивать истерику припадочной в торговом центре. «Что они себе позволяют?! Я не позволю! Я не сдамся! Он чудовище! Почему он такой красивый?! Мне страшно! Я сильная! Я слабая! Я умру! Я выживу!» И так триста страниц. Без перерыва на здравый смысл.
Роксана не персонаж. Она набор реакций. Набор штампованных эмоций из сериала «Школа» или любого другого подросткового шлака, где героини мечутся между парнями, рыдают в туалете и каждую серию переживают «самый страшный день в жизни». Милославская просто пересадила эту истеричку в фэнтезийный антураж, надела на неё средневековое платье и назвала это «попаданчеством».
Но самое смешное — Роксана уверена, что она умная. Она постоянно анализирует ситуацию, строит планы, пытается понять, что происходит. Вот только все её «анализы» сводятся к очевидным вещам. «Юлиан — чудовище». Да неужели? Он тебя избил и запер в тюрьме, а ты только сейчас это поняла? «Марек опасен». Вау, какая проницательность! Мужик в маске зверя, который называется Верховным инквизитором — и ты догадалась, что он опасен! Нобелевская премия уже едет к тебе!
Роксана не умеет думать. Она умеет озвучивать то, что и так видно. Милославская выдаёт это за внутренний мир персонажа, но на самом деле это просто заполнение пространства словами. Героиня не развивается, не меняется, не учится. Она как стиральная машина — крутится на одной программе: истерика, обморок, возмущение, истерика, обморок, возмущение.
А ещё Роксана — классическая «не такая, как все». Все женщины в обители сломлены, а она — нет. Все смирились, а она — борется. Все молчат, а она — огрызается. Потому что она особенная. Потому что она попаданка с современным сознанием. Вот только это «современное сознание» проявляется исключительно в том, что она хамит мужикам и говорит: «Я не позволю!» А дальше всё равно падает в обморок и ждёт, пока её спасут.
Милославская пытается продать нам идею «сильной женщины», но при этом её героиня не совершает ни одного по-настоящему самостоятельного поступка. Всё, что происходит с Роксаной — происходит благодаря мужикам. Юлиан её бросил в тюрьму. Марек её вытащил. Юлиан приехал забрать. Марек дал псов для защиты. Роксана только мечется между ними, рыдает и периодически огрызается. Вот это и называется «сильная независимая женщина» в мире Милославской.
Но знаете, что самое отвратительное? Роксана — это не просто плохой персонаж. Это опасный персонаж. Потому что девочки-подростки читают про неё и думают, что вот так и должна выглядеть сильная женщина. Что если ты истеришь, плачешь, падаешь в обморок, но при этом говоришь «я не сдамся» — ты героиня. Что если мужчина тебя бьёт, но потом извиняется — это любовь. Что если другой мужчина тебя контролирует, но говорит, что защищает — это забота.
Милославская лепит не персонажа, а токсичную модель поведения. И упаковывает её в красивую обложку с надписью «феминизм». Вот только феминизм тут такой же, как в рекламе прокладок: красивый, глянцевый и абсолютно фальшивый.
Роксана — это не женщина. Это кукла. Тряпичная кукла, которую дёргают за верёвочки. Дёрнули — заплакала. Дёрнули — упала. Дёрнули — возмутилась. И Милославская гордо заявляет: «Смотрите, какая сильная героиня!»
Нет. Это не сильная героиня. Это тряпка с сертификатом о том, что она якобы не тряпка.
Мужики: садист и спаситель в одном флаконе
Теперь о мужчинах. Потому что в мире Милославской женщина не может существовать без мужика. Точнее, без двух мужиков. Один должен быть плохим, второй — хорошим. Один бьёт, второй спасает. Один отталкивает, второй притягивает. А героиня должна метаться между ними, как шарик в настольном футболе, и при этом страдать. Много страдать. Потому что страдание — это и есть любовь в понимании Милославской.
Начнём с Юлиана Беласко. Муж-садист. Красавчик-нарциссист. Обладатель «иссиня-чёрных волос», «аристократической бледности» и глаз «небесно-голубых, невероятно светлых, почти прозрачных, как вековой лёд на вершине горы».
Читаешь это описание и сразу понимаешь: Милославская никогда в жизни не видела ни гор, ни вечной мерзлоты, ни вообще живого мужчину вблизи. Она собирала Юлиана по картинкам с обложек дешёвых романов. Взяла вампира из «Сумерек», добавила злодея из исторического любовного романа, посыпала нарциссизмом — готово! Получился персонаж, который выглядит как модель из рекламы элитного парфюма, но ведёт себя как психопат из криминальной хроники.
Юлиан — это ходячий набор токсичных качеств, упакованных в красивую обёртку. Он бьёт жену. Запирает её в тюрьму. Пытается отнять имущество. Унижает. Манипулирует. Но при этом он так красив! У него такие глаза! Он так улыбается! И вот Роксана смотрит на него и думает: «Как я могла его любить? Он же чудовище!» А читательница смотрит на обложку и думает: «Ой, какой красавчик, жалко, что злодей».
Милославская даже не пытается сделать из Юлиана сложного персонажа. Он просто злодей. Картонный, плоский, одномерный. Он злой, потому что сценарий так требует. Он красивый, потому что иначе героиня не влюбилась бы в него когда-то. Он садист, потому что без садизма не будет токсичных отношений, а без токсичных отношений — не будет драмы.
Юлиан существует в книге с одной целью: быть плохим, чтобы на его фоне другой мужик выглядел хорошим.
И вот он — Марек Драгош. Верховный инквизитор. Мужчина в серебряной маске зверя. Таинственный. Опасный. Могущественный. Со своими адскими псами, которые зачем-то слушаются героиню. Марек — это второй кусок мяса в любовном треугольнике. Альфа-самец номер два.
Марек помогает Роксане. Почему? Хрен его знает. Милославская не утруждает себя объяснениями. Он просто помогает. Потому что так надо. Потому что без его помощи героиня сдохнет в обители на второй главе, а книгу надо растянуть хотя бы на триста страниц.
Марек опасен, но при этом защищает. Он жесток, но справедлив. Он носит маску, но под ней наверняка прекрасное лицо и трагичная история. Он Верховный инквизитор, палач, убийца — но для Роксаны он готов на всё. Классика жанра: плохой парень с золотым сердцем, которое откроется только для той самой единственной.
Милославская лепит Марека по тому же шаблону, что и Юлиана, только с другим знаком. Юлиан — красивый снаружи, мерзкий внутри. Марек — страшный снаружи (маска!), прекрасный внутри. Два полюса магнита. Два куска мяса на весах. И героиня должна выбрать. Хотя мы все прекрасно знаем, кого она выберет.
Спойлер: она выберет Марека. Потому что Юлиан — это прошлое, ошибка, токсичная любовь, от которой надо избавиться. А Марек — это будущее, настоящая любовь, та самая. Весь сюжет построен на том, что Роксана будет медленно, со стонами и слезами, переползать от одного мужика к другому. А мы будем за этим наблюдать и делать вид, что это интересно.
Но самое мерзкое не в предсказуемости. Самое мерзкое — в том, что оба эти мужика нарисованы женщиной, которая понятия не имеет, как устроены живые люди. Юлиан и Марек — это не персонажи. Это фантазии. Картонные фигурки из эротических снов графоманки, которая начиталась дешёвых романов и решила, что мужчины именно такие: красивые, опасные, помешанные на героине и готовые ради неё на всё.
Милославская рисует мужчин так, как рисуют принцев в диснеевских мультиках. Только вместо принцев у неё садисты и инквизиторы. Но суть та же: они существуют не сами по себе, а как дополнения к героине. Они не живут своей жизнью — они вращаются вокруг Роксаны, как планеты вокруг солнца. У них нет своих целей, своих мотивов, своей логики. Есть только одно: героиня.
Юлиан хочет Роксану, потому что она его жена и он собственник. Марек помогает Роксане, потому что она ему нужна для... чего-то. Милославская обещает, что мы узнаем это позже. Но мы и так знаем. Он влюблён в неё. Или влюбится. Или уже влюблён, но скрывает. Без разницы. Главное — он будет биться за неё с Юлианом, а Роксана будет метаться между ними и страдать.
Вот это и называется «любовный треугольник» в исполнении Милославской. Два картонных мужика дерутся за картонную бабу. Зрелище захватывающее, как наблюдать за дракой манекенов в витрине магазина.
Оба этих персонажа — карикатуры. Юлиан — карикатура на токсичного красавчика. Марек — карикатура на брутального спасителя. Они не мужчины. Они романтические фантазмы женщины, которая путает литературу с мастурбацией.
И самое страшное — девочки-подростки читают это и думают, что мужчины должны быть именно такими. Красивыми психопатами, которые одержимы тобой настолько, что готовы убивать, мучить, контролировать — но это всё из любви! Милославская лепит в их головах токсичную картину мира, где насилие — это страсть, контроль — это забота, а собственничество — это преданность.
Юлиан и Марек — это не персонажи. Это яд в красивой упаковке. И Милославская продаёт его тоннами.
Когда автор путает литературу с инструкцией к микроволновке
Теперь о главном. О том, как это написано. Потому что можно простить убогий сюжет, картонных персонажей и предсказуемость — если текст хотя бы читается. Если в нём есть хоть капля живого языка, хоть одна свежая метафора, хоть намёк на то, что автор умеет обращаться со словом.
У Милославской этого нет. Совсем.
Она пишет так, как будто русский язык — это конструктор «Лего» для идиотов, где есть набор готовых деталей, и надо просто щёлкать их друг к другу в правильном порядке. Взяла штамп номер один, присоединила к штампу номер два, добавила штамп номер три — готово, предложение собрано! Можно в печать.
Открываем книгу. Первая же страница. «Грубые пальцы впились в мои волосы на затылке. Реальность взорвалась болью».
РЕАЛЬНОСТЬ. ВЗОРВАЛАСЬ. БОЛЬЮ.
Читаешь это и понимаешь: Милославская никогда в жизни не думала над тем, что пишет. Она просто берёт готовые формулировки из других дешёвых романов и вставляет их в текст. «Реальность взорвалась» — это не метафора, это мусор. Реальность не взрывается. У реальности нет динамита внутри. Это просто красивое словосочетание, которое Милославская где-то подобрала и решила, что оно звучит драматично.
Дальше — больше. «Тело казалось налитым свинцом». Классика! Тело налитое свинцом встречается в каждом втором дешёвом романе. Это как «глаза цвета неба» или «сердце бешено колотилось». Милославская пишет на автопилоте, вставляя заученные фразы, которые ничего не значат.
А вот и он — главный шедевр. «Небесно-голубые, невероятно светлые, почти прозрачные, как вековой лёд на вершине горы».
Вековой. Лёд. На. Вершине. Горы.
Милославская, ты хоть раз видела вековой лёд? Ты вообще понимаешь, о чём пишешь? Или просто набрала в поисковике «красивое сравнение для глаз» и скопировала первое, что выдалось?
Весь текст состоит из таких вот заготовок. «Голос был под стать глазам — бархатный, глубокий и ледяной». Бархатный и ледяной одновременно — это как, Милославская? Это вообще физически возможно? Или ты просто кидаешь слова наугад, лишь бы звучало «красиво»?
«Улыбка на лице мужчины не дрогнула». Улыбки не дрожат, Милославская. Дрожат губы. Руки. Коленки. Но ты же пишешь на автопилоте, поэтому тебе всё равно.
«Его взгляд заскользил по моему лицу, по шее липкой, отвратительной патокой». Взгляд не скользит патокой. Взгляд вообще не может быть патокой. Это абсурд. Но Милославской плевать, потому что «липкая патока» звучит противно, а значит — подходит.
Она пишет штампами, как робот, обученный на корпусе дешёвых любовных романов. У этого робота в базе данных тысяча заготовленных фраз, и он просто выдаёт их по очереди. «Реальность взорвалась». «Тело налито свинцом». «Глаза цвета льда». «Сердце бешено колотилось». «Дыхание перехватило». «Мурашки побежали по коже». Щёлк-щёлк-щёлк, как на конвейере.
Никакой метафоры. Никакой живой речи. Никакого собственного голоса. Милославская пишет так, как пишут инструкции к микроволновке: «Нажмите кнопку. Подождите сигнала. Достаньте блюдо». Только вместо микроволновки у неё героиня: «Она глотнула. Она вздрогнула. Она упала в обморок».
Весь текст — это набор глаголов действия и готовых описаний. Милославская не умеет показывать — она может только называть. Героине больно? «Боль пронзила её». Героине страшно? «Страх сковал внутренности». Героиня злится? «Злость обожгла горло». Каждая эмоция упакована в готовую формулировку, как замороженный полуфабрикат.
И самое мерзкое — Милославская даже не пытается хоть что-то придумать сама. Вот героиня видит мужа: «Он был красив пугающей, хищной красотой». Хищная красота! Вы слышали про хищную красоту? Это классика дешёвого романа, это клише, которому лет сто. Но Милославская вставляет его с таким апломбом, как будто это она только что изобрела метафору.
Дальше идут внутренние монологи героини. И вот тут начинается совсем весёлое. Потому что Милославская пытается изобразить «поток сознания», но у неё получается «поток поноса».
«Где я? Что со мной? Сил не было. Совсем. Меня словно выпили до дна. Всё, что я могла — это смотреть».
Короткие рубленые фразы. Милославская думает, что это создаёт напряжение. На самом деле это создаёт ощущение, что героиня тупая и не может связать два слова в нормальное предложение. Весь текст прыгает, дёргается, спотыкается. Читать это — как слушать заикающегося.
«Холод сковал внутренности. Глядя в эти глаза, я вдруг отчётливо, с кристальной ясностью поняла: отказавшись подписывать бумаги, я подписала кое-что другое. Свой смертный приговор».
С. КРИСТАЛЬНОЙ. ЯСНОСТЬЮ.
Милославская, ты серьёзно? «Кристальная ясность»? Это же мем! Это же классический штамп из самых убогих детективов! Но ты вставляешь его с абсолютно серьёзным лицом, потому что в твоей базе данных он числится как «драматичное выражение».
Весь стиль Милославской — это помойка из чужих фраз. Она не пишет. Она копипастит. Берёт готовые куски из других книг, перемешивает их в случайном порядке и выдаёт за свой текст. И самое страшное — это работает. Потому что её читательницы тоже не умеют отличать литературу от инструкции к бытовой технике.
Милославская пишет для тех, кто не видит разницы между «реальность взорвалась болью» и нормальным русским языком. Для тех, кто читает «глаза цвета вечной мерзлоты» и думает: «Ой, как красиво!» Для тех, кто проглотит любую ахинею, лишь бы там была страдающая героиня и два красивых мужика.
Её стиль — это фастфуд. Быстро, дёшево, одинаково. Съел — забыл. Через час захотел ещё. И Милославская штампует эти порции с конвейерной скоростью, потому что спрос бешеный.
А то, что она при этом убивает русский язык, загаживает литературу и приучает читателей жрать словесные отходы — её не волнует.
Главное — продажи идут.
Обитель Смирения: декорация из папье-маше и говна
Теперь о мире. О том самом фэнтезийном средневековье, которое Милославская якобы создала. О магии, инквизиции, обителях и прочей бутафории, которая должна убедить читателя: это не просто слезливая мелодрама, это настоящее фэнтези! Тут магия! Тут инквизиторы! Тут адские псы!
Только вот есть одна проблема. Мир Милославской — это картонная декорация. Плоская, как лист бумаги. Условная, как нарисованный задник в школьном спектакле. Она не создаёт вселенную — она лепит бутафорию для того, чтобы героиня могла на её фоне красиво страдать.
Начнём с главного — с обители Смирения. Это, блин, гениально. Монастырь для отбракованных жён. Место, куда мужья сдают бракованный товар на утилизацию. Милославская придумала концепт, который звучит как название акции в супермаркете: «Жёны с дефектом — в обитель! Скидка 100%! Заберите бесплатно!»
Но давайте разберёмся, что это за обитель. Кто её содержит? Зачем? На какие деньги? Кому это выгодно держать тюрьму для ненужных баб? Милославская на эти вопросы не отвечает. Потому что ей плевать. Обитель существует, потому что героине нужно место для страданий. Вот и всё объяснение.
Там работают садистки-надзирательницы. Они бьют женщин плетьми, унижают их, пытают. Зачем? А хрен знает! Просто потому что они злые. В мире Милославской злодеи злые просто так, без мотивации. Они родились с табличкой «сволочь» на лбу и теперь честно отрабатывают свой ярлык.
В обители есть церковь. Есть инквизиция. Есть какие-то законы, по которым жену можно отбраковать после первой брачной ночи и сдать на склад. Но как это работает? Какая юридическая база? Какие религиозные обоснования? Милославская не в курсе. Она просто взяла слово «инквизиция», потому что оно звучит зловеще, добавила «обитель», потому что это про монастырь, и решила, что этого достаточно.
Средневековье у Милославской — это костюмированная вечеринка. Все ходят в камзолах и корсетах, ездят на каретах, говорят «ваша милость» и «госпожа», но при этом ведут себя как персонажи современного сериала. Никакого исторического колорита. Никакого понимания эпохи. Никакой логики средневекового общества.
Милославская лепит «средневековье» из того, что она видела в кино. Замки, кареты, платья со шнуровкой, свечи — всё на месте. Только это не мир, это бутафория. Как в Диснейленде: красиво снаружи, пустота внутри.
А теперь про магию. У Милославской есть магия! Вот Марек — он управляет адскими псами. Грим и Гор. С красными глазами. Которые слушаются героиню. Почему слушаются? Магия! Как это работает? Магия! Откуда у Марека эти псы? Магия! Милославская использует слово «магия» как универсальную отмазку от любых вопросов.
В книге нет системы магии. Нет правил. Нет ограничений. Есть только удобство сюжета. Нужно героине защиту — вот тебе магические псы. Нужно Мареку выглядеть круто — вот тебе серебряная маска зверя. Нужно объяснить, почему муж не может просто убить жену — вот тебе какая-то магическая подпись кровью.
Милославская не создаёт магическую систему. Она придумывает костыли для сюжета по ходу дела.
Инквизиция у Милославской — это вообще анекдот. Марек называется Верховным инквизитором. Звучит круто, правда? Только что он делает как инквизитор? Охотится на демонов. Ну то есть он не инквизитор, он охотник на нечисть. Но Милославская назвала его инквизитором, потому что это слово звучит брутально. Плевать, что инквизиция — это церковный суд, а не служба отлова демонов. Плевать на историю, на логику, на смысл. Главное — красивое слово.
В книге есть король. Есть законы. Есть развод, который можно получить только с разрешения короля. Но как устроена эта монархия? Какая система власти? Какие социальные отношения? Милославская понятия не имеет. Она просто знает: в средневековье был король, значит надо его упомянуть.
Мир Милославской не живёт. Он не дышит. Он не существует за пределами сцены, на которой страдает героиня. Это театральная декорация, нарисованная на заднике. Замок — это просто нарисованные башни. Обитель — это просто стены и камеры. Город — это просто упоминание.
Милославская не строит мир. Она расставляет реквизит. Тут карета — для антуража. Тут камзол — для красоты. Тут маска зверя — для таинственности. Тут адские псы — для крутизны. Всё условно. Всё для галочки.
И самое мерзкое — Милославская даже не пытается скрыть, что ей плевать на мир. Она честно признаётся: мир нужен только как фон для страданий героини. Всё остальное неважно. Логика неважна. История неважна. Система магии неважна. Главное — чтобы героиня плакала на красивом фоне.
В результате получается вселенная из картона и говна. Средневековье без средневековья. Магия без магии. Инквизиция без инквизиции. Фэнтези без фэнтези. Просто набор красивых слов, за которыми ничего нет.
Милославская лепит мир так же, как пишет текст — на автопилоте, по шаблону. Взяла готовые детали из других книг, скопипастила их в случайном порядке и назвала это «авторской вселенной». Обитель — скопировала из тюремных историй. Инквизитора — слямзила из исторических романов. Магических тварей — украла из городского фэнтези. Замесила всё это в одну кучу и решила, что получилось «оригинально».
Нет, Милославская. Это не оригинально. Это украденное барахло, свалённое в одну помойку.
Обитель Смирения — это не место. Это декорация из папье-маше и дерьма, которая разваливается, стоит только попытаться разобраться, как она устроена. Но Милославской это и не нужно. Главное — чтобы на её фоне красиво смотрелась страдающая дура в корсете.
И пока читательницы жрут эту картонную бутафорию и считают её «крутым фэнтези», Милославская будет штамповать дальше.
Чем это опасно: как Литнет калечит поколение
А теперь главное. То, ради чего всё это было сказано. Потому что можно посмеяться над убогим сюжетом, похихикать над картонными персонажами, поржать над стилем уровня инструкции к пылесосу — и пойти дальше. Забыть. Милославская напишет ещё сто книг, кто-то их купит, кто-то прочитает, жизнь продолжится.
Но есть проблема.
Проблема в том, что это читают дети.
Девочки двенадцати-пятнадцати лет, которые только учатся понимать, что такое литература, что такое любовь, что такое отношения между людьми. Которые формируют свой вкус, своё представление о мире, свои ожидания от жизни. И они читают «Узницу обители отбракованных жён». И усваивают.
Усваивают, что токсичные отношения — это романтика.
Что если красивый мужчина тебя бьёт, унижает, запирает в тюрьме — это страсть. Что если он потом приезжает на золотой карете и говорит «любовь моя» — значит, он любит. Значит, надо простить. Значит, это нормально.
Милославская рисует Юлиана как злодея, но при этом делает его красивым, обаятельным, притягательным. Она даёт читательницам понять: да, он чудовище, но он такой красивый! У него такие глаза! Он так целует! И вот девочка читает это и думает: наверное, все красивые парни немножко психопаты. Наверное, если он меня бьёт — значит, ему не всё равно. Наверное, настоящая любовь должна быть болезненной.
Милославская учит их терпеть насилие. Прощать унижения. Ждать, когда красавчик-мудак одумается и станет хорошим. Она упаковывает токсичные отношения в обёртку «большой любви» и продаёт это как романтику.
А потом появляется Марек. Спаситель. Брутальный альфа-самец, который «защищает», «контролирует», «владеет». Который даёт героине своих магических псов, диктует, что ей делать, и решает её проблемы. И девочки усваивают: правильный мужчина должен быть сильным, доминирующим, контролирующим. Он должен всё решать за тебя. Он должен владеть тобой. Это и есть любовь.
Милославская формирует у них представление, что женщина — это приз. Объект, за который дерутся два альфа-самца. Что её счастье зависит от того, кого она выберет. Что без мужчины она ничто. Что вся её жизнь — это метание между двумя вариантами мужского внимания.
Роксана «сильная», но при этом беспомощная. Она «не сдаётся», но постоянно падает в обморок. Она «борется», но все её проблемы решают мужики. И девочки видят это и думают: вот она, сильная современная женщина! Можно плакать, истерить, падать в обморок — главное говорить, что ты сильная. Главное между обмороками успеть огрызнуться. Вот это и есть феминизм!
Милославская калечит их представление о силе, о независимости, о женственности. Она учит их быть тряпками с претензией на характер. Учит терпеть, страдать, ждать спасения от красивого мужика. И называет это «женской силой».
Но это ещё не всё.
Милославская убивает их литературный вкус.
Девочка читает «Узницу обители» в четырнадцать лет. Это её первый роман для взрослых. Она глотает его запоем, рыдает вместе с героиней, влюбляется в Марека, ненавидит Юлиана. Ей кажется, что она прочитала шедевр. Что это и есть настоящая литература.
А потом ей попадается Толстой. Или Достоевский. Или Улицкая. И она не может читать. Потому что там нет токсичных красавчиков. Там нет мгновенных обмороков. Там нет простых ответов и быстрых развязок. Там надо думать. Там сложные персонажи, непростые ситуации, медленное развитие. И ей это скучно.
Милославская приучила её жрать фастфуд. Быстро, сладко, ярко. А теперь ей предлагают нормальную еду — и она воротит нос. Потому что вкус испорчен. Потому что мозг привык к быстрым дофаминовым ударам: страдание, слёзы, красавчик, секс, хеппи-энд. Зачем читать «Войну и мир», если там нет инквизитора в маске зверя?
Милославская и ей подобные формируют поколение читателей, для которых литература — это развлечение. Не искусство, не способ понять мир, не инструмент мышления. Просто развлечение. Как TikTok, только в буквах.
И самое страшное — они делают это сознательно.
Милославская знает, что пишет дерьмо. Она не дура. Она понимает, что штампует однотипные романы по шаблону. Но ей плевать. Потому что это приносит деньги. Потому что спрос есть. Потому что девочки-подростки хавают это тоннами и требуют ещё.
Литнет — это фабрика по производству литературного мусора. Там тысячи Милославских штампуют одинаковые книги под разными названиями. Попаданки, академии, обители, гаремы, токсичные альфачи, страдающие дуры — всё по одному лекалу. И всё это заполняет книжный рынок, вытесняя нормальную литературу.
Потому что нормальную литературу читать сложнее. Она требует усилий, внимания, работы мозга. А Милославская предлагает готовый продукт: открыл, проглотил, получил дозу эмоций, забыл. Удобно. Быстро. Дёшево.
И девочки выбирают Милославскую. Потому что им четырнадцать, и они ещё не понимают разницы между литературой и графоманией. Потому что им хочется пострадать вместе с героиней, пофантазировать про красивого мужика, получить простой хеппи-энд.
А потом им двадцать. И они уже не могут читать ничего, кроме Литнета. Потому что вкус сформирован. Потому что мозг привык. Потому что Милославская и ей подобные украли у них способность воспринимать настоящую литературу.
Вот в чём опасность «Узницы обители отбракованных жён».
Это не просто плохая книга. Это яд. Медленный, сладкий, красиво упакованный. Который калечит представления о любви, о силе, о женственности. Который убивает литературный вкус. Который формирует поколение читателей, для которых Толстой — это скучно, а Милославская — это круто.
И пока мы смеёмся над убогими романами с Литнета, пока мы не принимаем их всерьёз — они делают своё дело. Они заполняют головы миллионов девочек токсичными образами, убогими ценностями и мёртвым языком.
Милославская — это не писатель. Это наркодилер. Она торгует суррогатом эмоций, который вызывает зависимость и разрушает способность к настоящим переживаниям.
И чем дольше мы делаем вид, что это безобидная развлекательная литература, тем больше девочек проглотят эту отраву и будут требовать ещё.
Приговор: Милославская — диагноз эпохи
Анастасия Милославская — не писатель. Она даже не графоманка. Графоманы хотя бы искренне верят в свой талант, пишут от души, пусть и без умения. Милославская — это другое. Она производитель, поставщик, торговец литературным фастфудом, который знает свой товар, знает свою аудиторию и штампует продукцию с конвейерной скоростью.
Её книги — это не творчество, а ремесло худшего сорта. Сборка по инструкции. Возьми попаданку, добавь двух токсичных самцов, замеси на слезах и обмороках, упакуй в обложку с полуголым торсом — готово. Следующая партия через неделю, и ещё через неделю, и ещё, до бесконечности.
Милославская не создаёт, она копирует. Она берёт чужие сюжеты, чужих персонажей, чужие фразы — и перемешивает их в новых комбинациях. Как в калейдоскопе: одни и те же цветные стёклышки складываются каждый раз в новый узор. Только стёклышки — дерьмо, и узор — дерьмо.
«Узница обители отбракованных жён» — это не книга, а симптом того, как русская литература превращается в помойку. Симптом того, как книжный рынок заполняется однотипным мусором, который вытесняет всё живое, настоящее, талантливое.
Милославская не одна. Их легион. Тысячи таких же, как она, сидят на Литнете и штампуют одинаковые романы под разными псевдонимами — Княжецкие, Романовы, Славолюбовы, неважно как называются. Суть одна: быстро, дёшево, много. Попаданки, академии, обители, гаремы — всё по одному шаблону, всё из одной помойки.
И они побеждают. Потому что их легче читать, потому что они не требуют мозгов, потому что они дают быструю дозу эмоций без усилий. Открыл, проглотил, получил удовольствие, забыл — как кокаин, только легальный.
А настоящие писатели проигрывают. Потому что их книги требуют работы, потому что там нет простых ответов и быстрых развязок, потому что читать Пелевина сложнее, чем Милославскую, а думать над Улицкой труднее, чем жрать «Узницу обители».
И вот Милославская с её армией клонов заполняет собой всё пространство. Они захватывают топы продаж, собирают миллионы прочтений, формируют вкус целого поколения читателей, которые потом не смогут осилить ничего сложнее «обители отбракованных».
Милославская — это не автор, это вирус, который заражает литературу, убивает вкус и размножается с бешеной скоростью. Один роман порождает десять подражателей, десять порождают сотню, сотня — тысячу. И вот уже весь Литнет завален одинаковым дерьмом, а читатели радостно жрут и требуют ещё.
Но самое мерзкое — Милославская гордится этим. Она не стыдится того, что пишет мусор, не извиняется за то, что калечит вкус читателей, даже не делает вид, что стремится к чему-то большему. Она честно торгует говном и ставит на своё говно вывеску размером с рекламный щит: «Узница обители отбракованных жён! Заходи, девочка, будет больно и мокро!» И они заходят толпами.
Вот в чём настоящая трагедия. Не в том, что Милославская пишет плохо, а в том, что её плохие книги востребованы. Что миллионы читателей выбирают её дерьмо вместо нормальной литературы. Что целое поколение вырастает на «узницах обителей» и считает это нормой.
Милославская — это не причина, а следствие. Следствие того, что мы разучились отличать литературу от графомании, перестали требовать качества, согласились жрать фастфуд вместо нормальной еды.
И пока мы будем делать вид, что это просто развлекательная литература, что это безобидно, что каждый имеет право читать что хочет — Милославская и её клоны будут плодиться дальше. Будут штамповать своих «узниц», «академий» и «гаремов», калечить читателей, убивать вкус, превращать литературу в помойку.
Анастасия Милославская — позор профессии, но не только её. Это наш общий позор. Позор издателей, которые печатают это дерьмо ради прибыли. Позор критиков, которые молчат, потому что боятся показаться снобами. Позор читателей, которые покупают этот мусор миллионными тиражами. Позор всех нас, кто позволил русской литературе скатиться до «обителей отбракованных жён».
«Узница обители отбракованных жён» — не книга, а приговор нашему времени, нашей культуре, нашему вкусу. Мы получили ту литературу, которую заслужили, и Милославская — её идеальный символ.
Псевдоним, как название палёной водки. Сюжет, как инструкция к микроволновке. Персонажи, как манекены из витрины. Стиль, как поток из канализации. И всё это упаковано в красивую обложку и продаётся как «фэнтези-роман». Вот она, русская литература 2025 года.
Милославская не убивает литературу — она просто хоронит труп, который мы сами и убили, когда решили, что сойдёт и так, что и это литература, что главное — чтобы читали, а что читают — неважно.
Важно. Очень важно. Потому что сегодня они читают Милославскую, а завтра не смогут прочитать ничего другого. Потому что мозг сформирован, вкус убит, способность к восприятию настоящей литературы уничтожена.
И виновата в этом не только Милославская, виноваты мы все. Каждый, кто промолчал. Каждый, кто посмеялся и прошёл мимо. Каждый, кто сказал: «Ну и пусть читают, какая разница». Разница есть, и она огромна.
Милославская — это не писатель, это диагноз нашей культурной деградации. И пока мы не признаем болезнь — она будет прогрессировать, заражая всё новые поколения читателей, которые разучатся думать, чувствовать и понимать настоящую литературу. Которые будут считать «Узницу обители» шедевром, а Толстого — нудятиной. И это будет нашей виной. Всех нас, кто смотрел на этот культурный геноцид и молчал.
