В русском языке есть выражения, которые не нуждаются в расшифровке. «Прости твою мать» — одно из них. Любой носитель языка, услышав эту фразу, мгновенно понимает, что речь идёт не о сепарации, не о принятии и не об отпускании обид. Речь идёт о трёхэтажном. О том самом, которое бабушка говорила дедушке, когда он возвращался весёлый в субботу вечером, а потом грустный в воскресенье утром.
И вот психолог Ярослава Рындина берёт это сочетание, облизывает его со всех сторон, прикручивает подзаголовок «Книга-освобождение от вины, обид и ожиданий» — и несёт в «Эксмо». А «Эксмо», издательский дом, который когда-то выпускал Умберто Эко, смотрит на это и говорит: печатаем. Редактор видит название и ставит подпись. Корректор вычитывает текст и не давится кофе. Маркетолог размещает обложку в каталоге серии «Яркие книги по психологии». Все всё прекрасно понимают. Никому не жмёт.
Более того — все явно гордятся. Дерзко! Провокативно! Цепляет! Привлечёт внимание! Будут обсуждать!
Обсуждают. Вот прямо сейчас обсуждаем.
Отдельного аплодисмента заслуживает история первого тиража. Он вышел с браком. Весь. Целиком. Его пришлось перепечатывать, а презентацию в Петербурге — отменять. Автор сообщила об этом в телеграм-канале между рекламой распродажи курсов и рассказом о покупке сапожек на каблучке. Казалось бы, типографский брак — дело житейское, бумага не та, краска поплыла. Но есть что-то символическое в том, что даже печатный станок отказался с первого раза воспроизвести этот текст. Машина, которая штампует по двести наименований в неделю и ни разу не подала голос при виде очередного сборника «50 привычек успешных людей», вдруг заартачилась именно на «Прости твою мать». Типография сопротивлялась. Типография, Ярослава, подавала вам знак. Вы его проигнорировали. Перепечатали. Зря.
Потому что эта книга — не книга. Это 340 000 знаков, которые притворяются литературой так же убедительно, как матерный эвфемизм на обложке притворяется психологическим термином. Но обо всём по порядку.
Доктор Курс, или Психология с промокодом
Кто же она, Ярослава Рындина? Психолог. Педагог. Блогер. Автор. Ведущая. Спикер. Продюсер собственных курсов. Если сложить все её титулы в столбик, получится визитка длиной в рулон кассовой ленты, что, впрочем, символично.
Основное место обитания — запрещённая социальная сеть и телеграм-канал, где между историями о болезни с кашлем и покупке сапожек на каблучке Ярослава торгует пятью онлайн-курсами: «Сепарация», «Самооценка», «Деньги», «Конфликты», «Перемены». Пять тем, покрывающих вообще всё, что может болеть у живого человека. Универсальный набор, как швейцарский нож: и бутылку открыть, и экзистенциальный кризис подковырнуть. По 3 500 рублей штука в «Яркую пятницу» — это такая распродажа, только не в «Ашане», а в сфере душевного здоровья. Три дня, скидки, налетай. «ОЧЕНЬ ДЕШЕВААА (с китайским акцентом)» — это, к слову, дословная цитата из её же телеграм-канала. Не моя шутка. Её. Психолога. С дипломом.
И вот этот человек пишет книгу о прощении матери, исцелении травм и взрослении. Серьёзно. Под брендом «Эксмо». В серии с амбициозным названием «Яркие книги по психологии». Яркие — это точно. Как вывеска ломбарда на трассе: видно издалека, зайти не хочется, но целевая аудитория найдётся всегда.
Теперь важное. Книга «Прости твою мать» заканчивается. Читатель утирает слезу, закрывает последнюю страницу, внутренний ребёнок обнят, мама прощена, свобода обретена. И что дальше? А дальше курс «Сепарация». Тот самый, за 3 500 со скидкой. Совпадение? Стечение обстоятельств? Щедрость души?
Нет. Бизнес-модель. Классическая воронка продаж, в которой книга — не финальный продукт, а входной билет. Бесплатный пробник в парфюмерном, после которого тебя вежливо ведут к кассе. Книга создаёт проблему — ты прочитал, всё узнал, опознал в себе все грехи и все ожидания, а исцелиться не успел. Потому что исцеление — на курсе. 340 000 знаков работают менеджером по продажам, и работают, надо признать, на совесть.
Но Рындина не только сольный автор. Она ещё и командный игрок. В её библиографии значится «Бесы в твоём кошельке. 25 ядовитых убеждений о богатстве и финансовой независимости» — произведение, которое написали двадцать шесть человек. Двадцать шесть. Два-дцать-шесть. По одному ядовитому убеждению на автора, и ещё один лишний — видимо, для предисловия. Тут же «Зоопарк в твоей голове 2.0. Ещё 25 психологических синдромов, которые мешают нам жить» — сиквел, как у «Форсажа», только вместо Вин Дизеля — Лабковский и тридцать соавторов. Это не литература. Это конвейер. Фабрика яркообложечного ширпотреба, где «Эксмо» выполняет роль упаковочного цеха, а авторы — роль фарша, который можно смешивать в любых пропорциях, лишь бы на обложке хватило места для всех фамилий.
И вот из этого фарша, между сборником о бесах в кошельке и зоопарком в голове, между распродажей курсов и кашлем с сапожками, рождается книга о самом интимном, что есть у человека — об отношениях с матерью. Книга, претендующая на глубину. На честность. На исцеление.
Ну-ну.
Лианн Томас, которой нет
А теперь — внимание. Сейчас будет не смешно. Сейчас будет страшно.
Глава вторая, часть первая. Речь о жертвенных матерях, о тех, что вечно на кресте и вечно при зрителях. Тема серьёзная, больная, настоящая. И вот Рындина, подкрепляя свою мысль научным авторитетом, пишет — цитирую по тексту: «Американский психолог Лианн Томас в статье "Проблемы эмоциональной зависимости в детско-родительских отношениях" (Journal of Child Psychology, 2018)» — и даёт ссылку: journalofchildpsychology.org/thomas.
Выглядит солидно. Американский психолог. Журнал на английском. Год публикации. Ссылка. Всё как у взрослых. Читатель кивает: ну вот, наука подтверждает, а я-то думал, это просто блогерша со сторис. Нет-нет, тут серьёзные люди за спиной стоят. Лианн Томас стоит. Из Америки.
Так вот. Лианн Томас не стоит. Лианн Томас не сидит. Лианн Томас не лежит. Лианн Томас не существует.
Нет такого психолога. Ни в одной академической базе мира. Ни в PubMed, ни в PsycINFO, ни в Google Scholar, ни в Web of Science, ни в Scopus — нигде. Можно искать по имени, по теме, по ключевым словам, по году — результат один: тишина. Абсолютная, звенящая, космическая тишина. Как в той квартире на Сахалине, где маленькая девочка ходила со сломанной ногой и некому было сказать.
Статьи тоже нет. «Проблемы эмоциональной зависимости в детско-родительских отношениях» — такой публикации не зарегистрировано ни в одном рецензируемом журнале на планете Земля.
Ссылка — journalofchildpsychology.org/thomas — ведёт в никуда. Такого сайта не существует. Не удалён. Не заблокирован. Не переехал. Его никогда не было. Это как адрес: улица Выдуманная, дом 0, квартира нет.
А вот что существует — это Journal of Child Psychology. Без «and Psychiatry». Настоящий журнал с таким названием базируется в Индии, издаётся конторой Pulsus Group, берёт с авторов 99 долларов за «ускоренное рецензирование» и относится к категории так называемых хищнических журналов. Тех самых, куда за деньги можно опубликовать хоть поваренную книгу, хоть гороскоп, хоть тот абзац, что я сейчас пишу. Но даже в этом мусорном журнале статьи Лианн Томас нет.
Давайте зафиксируем. Практикующий психолог. Педагог. Автор книги, изданной крупнейшим издательством страны. Вставляет в текст цитату, подкреплённую ссылкой на несуществующего учёного, несуществующую статью и несуществующий сайт. Издательство «Эксмо» — с редакторами, корректорами, выпускающими — пропускает. Психолог Павел Зыгмантович пишет восторженное предисловие, где хвалит «честный взгляд» и «серьёзный разговор». Ольга Савельева, писательница, благодарит за «мудрую книгу». Все поставили подписи. Никто не набрал в поисковике одно имя.
Одно. Имя.
И тут возникает вопрос, от которого по-настоящему холодеет. Если фальшивый один источник — сколько ещё? Если психолог с дипломом и клиентской базой позволяет себе выдумать учёного для книги, которую прочитают тысячи людей с незажившими ранами, — что стоят все остальные «факты» в этом тексте? Истории клиентов — реальные? Диагнозы — верные? Механизмы — описаны корректно? Или, может, где-то между кринжовой шапкой-ушанкой и дизайнерскими кроссовками нам подсунули ещё пару-тройку Лианн Томас, которых мы просто не заметили?
Книга о доверии. О том, как научиться доверять себе после того, как мама обманула ожидания. Написана человеком, который обманул доверие читателя на третьей главе. С фальшивой ссылкой. В книге о честности.
Если бы это был роман, я бы восхитился иронией сюжета.
Архитектура лендинга, или Как продать боль в четырёх актах
Откроем оглавление. Часть первая: «Семь материнских грехов». Часть вторая: «Детские ожидания взрослых людей». Часть третья: «Сепарация: пошаговая инструкция». Часть четвёртая: «Так кто же она — моя мама?»
Красиво? Стройно? Логично? Ну да. Как лендинг. Как продающая страница онлайн-школы, где сначала тебе показывают боль, потом объясняют, что ты тоже виноват, потом дают надежду, а в конце — кнопку «Купить». Только здесь вместо кнопки — 340 000 знаков. А в остальном — один в один.
Каждая глава построена по одному и тому же чертежу. Заголовок-крючок — обязательно в кавычках, обязательно цитата из «типичной мамы»: «Я же как лучше хочу!», «Нечего тут сопли развозить!», «Мы же как-то выросли!» Потом история из практики — клиентка пришла, рассказала, я задала гениальный вопрос, клиентка прозрела. Потом теория — абзац, полтора, редко два, на уровне «психологи считают, что это плохо». Потом эмоциональный вывод, желательно со слезой. Потом следующая глава. И так девятнадцать раз. Девятнадцать! Как в карусели сторис, только длиннее и без возможности свайпнуть вверх.
Это не композиция. Это шаблон. Конструктор, в который можно вставить любую тему — хоть материнскую жертвенность, хоть гиперопеку, хоть рецепт борща — и на выходе получится один и тот же текст с одной и той же интонацией и одним и тем же привкусом сахарной ваты, которую продали по цене трюфеля.
Но самое изящное — общая архитектура. Первая часть, семь глав: мамы виноваты. Гиперопека, манипуляции, холодность, насилие, зависимость, сравнения, инфантилизм. Каталог грехов, после которого читатель сидит с горящими ушами и думает: вот оно, вот всё про мою маму, наконец кто-то сказал правду. Вторая часть, восемь глав: а теперь — вы виноваты. Ваши ожидания инфантильны, ваши требования незрелы, ваше «она должна» — детский лепет. Читатель, только что получивший разрешение злиться на маму, теперь получает по рукам за эту злость.
Рындина сама, с нескрываемым удовольствием, объявляет промежуточный счёт: 1:1. Как футбольный комментатор. Как будто боль человеческих отношений — это матч, где важно соблюсти баланс, чтобы никому не было обидно. Мамам насыпали — детям насыпали. Справедливость восторжествовала. Все получили поровну. Можно переходить к третьей части.
А третья часть — «Пошаговая инструкция». Четыре барьера. Практики. Дневники. Всё расписано, как на школьной доске: шаг первый, шаг второй, шаг третий, шаг на курс «Сепарация» за 3 500 рублей. Потому что книга, разумеется, не исцеляет. Книга диагностирует. Вскрывает. Обнажает. А зашивать будем на курсе, дорогие мои, зашивать — это уже платная услуга, как в стоматологии: рентген бесплатно, лечение — нет.
Это, если называть вещи своими именами, схема казино. Сначала тебя раздевают — с любовью, с примерами из «практики», с цитатами из несуществующих учёных. Ты сидишь голый, уязвимый, с опознанными грехами мамы и собственными инфантильными ожиданиями. А потом тебе предлагают купить одежду обратно. Только уже не твою, а ту, что сшила Ярослава. За 3 500 со скидкой. Три дня. ОЧЕНЬ ДЕШЕВААА.
Винникотт, наверное, аплодирует из могилы. Правда, не стоя.
Говнодавы стиля
Стиль — это человек. Бюффон сказал, и с тех пор ничего не изменилось. Если это так, то Ярослава Рындина — человек, который утром надевает белый халат, днём переодевается в рваные колготки и кеды, а вечером не может вспомнить, кто она сегодня. Потому что стиля в этой книге нет. Есть тональный винегрет, от которого у любого редактора случился бы инсульт, если бы у этой книги был редактор.
На одной странице — «эмоциональная инцестуозность». Термин серьёзный, клинический, пахнет диссертацией и кожаным креслом в кабинете с дипломами. На следующей — «кринжовая ситуация». Тут уже пахнет тиктоком и чипсами. Через абзац — ВОЗ и её позиция по физическим наказаниям. А ещё через абзац — «целовали в попкинс». Попкинс! В книге, которая претендует на то, чтобы помочь людям, переживающим травму. Попкинс!
И дальше по нарастающей. «Бэсти-мама» — это не из психологического словаря, это из подписи к рилсу. «Мамы косячат!» — с восклицательным знаком, бодренько, как заголовок паблика «Подслушано в детском саду». «Жрать готовлю, чтобы тебя, кобылу, прокормить» — тут мы уже в натуральном физиологическом реализме. «Дебил» — а тут просто в подворотне. «Хозяйка за ним не следит, поэтому он уходит к другой хозяйке через окно» — и тут, между прочим, речь идёт о пятилетнем ребёнке, у которого развилась фобия, что мама покончит с собой. Но подано это с интонацией анекдота: «Если бы можно было поднять брови за физические пределы лица и головы, в принципе, я бы это сделала». Ха-ха. Хо-хо. У ребёнка панические атаки, но мы тут шутим, мы же весёлый психолог, так и написано в шапке телеграм-канала: «Я весёлый психолог».
Весёлый — это когда смешно. А когда клиническую историю пятилетнего ребёнка рассказывают с интонацией стендапа, это не веселье. Это профессиональная глухота.
Но главное даже не отдельные слова. Главное — тональные перепады, от которых читателя швыряет, как на американских горках, построенных пьяным инженером. Вступление заканчивается историей про шапку-ушанку. Маленькая девочка каждый день, ещё на предпоследнем уроке, начинает с ужасом думать о том, как она будет завязывать шапку. Просит учительницу помочь. Потом идёт в магазин, где продавцы уже знают эту заплаканную девочку и её ежедневную проблему. Когда узел начинает натирать подбородок до боли, она успокаивается: значит, завязано крепко, значит, дома не будет крика, значит, сегодня она не виновата. Ей шесть лет. Или семь. И это, без преувеличения, одна из самых сильных историй в книге. Настоящая, живая, царапающая. Тут не нужно ничего добавлять. Тут нужно замолчать и дать читателю выдохнуть.
Но Рындина не замолкает. Следующая глава начинается так: «Мамы косячат! Жёстко и необъяснимо». Бодро. Задорно. С подмигиванием. Только что читатель стоял с этой девочкой в магазине и помогал ей завязывать шапку. А теперь ему хлопают по плечу и говорят: ну чё, поехали дальше, там ещё семь грехов, не грусти!
Это не стилистический приём. Это не контраст ради эффекта. Это отсутствие слуха. Абсолютное, клиническое отсутствие чувства текста. Когда автор не понимает, что после такой истории нельзя начинать следующую страницу со слова «косячат». Что нельзя в одной книге быть и Ирвином Яломом, и «весёлым психологом». Что «эмоциональная инцестуозность» и «попкинс» не могут жить в одном тексте, как не могут жить в одном аквариуме золотая рыбка и пиранья.
Но они живут. Потому что эту книгу никто не редактировал. Её написали — и напечатали. Между распродажей курсов и покупкой сапожек. Без остановки. Без оглядки. Без вкуса.
Хочется и в журнал, и в рилс. И на конференцию, и в сторис. И диплом повесить на стену, и «доча» крикнуть в камеру. И про ВОЗ ввернуть, и про попкинс не забыть. В результате не получается ни то, ни другое. Получается текст, у которого нет голоса. Есть громкость, есть интонации, есть перепады — а голоса нет. Как у караоке-бара: музыка играет, все поют, но песни не слышно.
Чужая боль, свой контент
У хорошего психолога есть кабинет. В кабинете — клиент. Между ними — доверие, которое охраняется профессиональной этикой, как сейф — стальной дверью. То, что человек рассказывает психологу, остаётся между ними. Это не материал. Не сюжет. Не контент для книги, которая продаётся на Литрес за 449 рублей и ведёт на курс за 3 500.
Но у Рындиной другие правила.
Пятилетняя девочка, которая в ужасе не подпускает маму к окнам, потому что боится, что та выбросится. Восьмилетняя, которую мать оставляла следить за трёхлетней сестрой, а потом стыдила за полный подгузник, угрожала детдомом и называла дебилом. Первая попытка суицида — в шестнадцать. Ребёнок зависимой матери, который каждый вечер подпирает стулом дверь маминой комнаты, чтобы та не вышла и не наделала бед. Ей восемь. «ВОСЕМЬ» — Рындина сама выделяет это слово капслоком, чтобы мы точно прочувствовали.
Мы прочувствовали. Вопрос в другом: а они-то — прочувствуют? Эти девочки, которым сейчас, в 2025 году, может быть пятнадцать, двадцать, двадцать пять? Которые, возможно, откроют эту книгу — или им её покажут — и узнают себя? Свой страх. Свой стул у двери. Свой подгузник, за который их стыдили. Свои шестнадцать лет, о которых теперь знает каждый, кто заплатил 449 рублей?
Да, имена изменены. Магическая формула. Индульгенция, которая выдаётся автоматически и закрывает любые вопросы. Имена изменены — и всё, конфиденциальность соблюдена, совесть чиста, можно печатать. Но любой практикующий психолог знает: изменённое имя не защищает клиента. Клиент узнаёт себя не по имени. Он узнаёт себя по деталям. По стулу у двери. По возрасту. По диагнозу сестры. По тому единственному слову, которое мама говорила именно так и никак иначе. Детали — это отпечатки пальцев истории, и никакая смена имени их не стирает.
Но допустим, все клиенты дали согласие. Допустим, все подписали бумаги. Допустим, все счастливы, что их история помогает другим. Остаётся вопрос не юридический, а человеческий: в каком жанре подана эта боль?
А подана она в жанре развлекательного нон-фикшна. С драматургией рилса. С паузами на смешное. С авторскими ремарками, которые превращают клиническую историю в стендап.
Девочка боится, что мама выпрыгнет из окна. Рындина описывает сессию, воспроизводит диалог, нагнетает — и вставляет: «Если бы можно было поднять брови за физические пределы лица и головы, в принципе, я бы это сделала». Ребёнку пять лет. У ребёнка фобия. А психолог работает на читателя, ищет пуанту, строит абзац как панчлайн. Не потому что злая. Потому что привыкла. Потому что формат требует. Потому что книга должна быть не только полезной, но и «вкусненькой», иначе не купят, не дочитают, не дойдут до курса.
И вот тут проходит та самая линия, которую приличные люди не переступают.
Можно писать книгу, основанную на клиническом опыте. Фрейд писал. Ялом писал. Ирвин, тот самый, которого Рындина цитирует с придыханием. Но Ялом, описывая пациентов, не строил из их историй контент-план. Не вставлял шуточки между эпизодами суицида. Не продавал по ссылке курс «Экзистенция» за 3 500 со скидкой в «Яркую пятницу». Ялом писал о чужой боли с тем единственным чувством, которое имеет право существовать рядом с чужой болью, — с благоговением. Тихим, ровным, взрослым благоговением перед тем, что тебе доверили.
У Рындиной другая интонация. У Рындиной — «Я — само коварство». Это она о себе, о моменте, когда хитрым вопросом вытащила из пятилетней девочки правду про окна. «Само коварство» — с кокетливой гордостью профессионала, который знает приёмчик. Как фокусник, показывающий зрителям карту, которая была в рукаве. Только в рукаве была не карта. В рукаве был ребёнок.
Собственным детством Рындина торгует ещё щедрее. Побои. Расстройство пищевого поведения. Невроз с шапкой-ушанкой. Отношения с матерью — во всех подробностях, из главы в главу, как сериал с флешбэками. Это, безусловно, её право. Своей болью человек распоряжается сам. Но когда личная травма становится товаром, который упаковывают в «яркую» обложку и продают в одном каталоге с «Бесами в твоём кошельке», — это уже не откровенность. Это бизнес на собственных шрамах, выставленных в витрину.
И читатель покупает. Потому что шрамы — настоящие. Боль — подлинная. А вот книга — нет.
Боулби для бедных
А теперь давайте на секунду остановимся и зададим вопрос, который почему-то никто не задаёт: а что, собственно, эта книга говорит? Не как говорит — это мы уже разобрали. А что. Какова мысль. Каков тезис. Какое такое открытие Ярослава Рындина несёт человечеству на 340 000 знаках?
Мамы несовершенны. Они допускают ошибки. Иногда серьёзные.
Взрослые дети часто инфантильны в своих ожиданиях от матерей.
Нужно пройти сепарацию, принять реальность и простить. Не ради мамы — ради себя.
Всё.
Нет, правда — всё. Это полное содержание книги. Триста сорок тысяч знаков, девятнадцать глав, четыре части, месяцы работы, перепечатанный тираж, презентация в Петербурге, предисловия от двух уважаемых людей — и на выходе три тезиса, которые любой студент-второкурсник психфака изложит за пять минут на перекуре. Потому что это не открытие. Это пересказ.
Джон Боулби. Теория привязанности. 1969 год. Ребёнок нуждается в надёжной связи со значимым взрослым, и если эта связь нарушена, последствия тянутся во взрослую жизнь. Дональд Винникотт. Концепция «достаточно хорошей матери». 1953 год. Идеальной матери не существует, и ребёнку она не нужна — нужна живая, неидеальная, но присутствующая. Мюррей Боуэн. Теория дифференциации. 1978 год. Взрослый человек должен эмоционально отделиться от родительской семьи, чтобы строить собственную жизнь.
Всё, что есть в книге Рындиной, было сказано этими людьми полвека назад. Сказано точнее, глубже и без слова «попкинс». Рындина не добавила ни одной новой мысли, ни одного нового поворота, ни одного свежего взгляда. Она взяла учебник, перевела его на язык сторис и разбавила историями из кабинета. Это ликбез. Добросовестный, местами даже аккуратный, ликбез для людей, которые никогда не читали Боулби и не прочитают. Которые не откроют Винникотта, не осилят Боуэна, не доберутся до Ялома. Им нужно проще, короче, с примерами про шапку и кроссовки. Ярослава даёт им именно это. И в этом нет ничего криминального.
Криминальное начинается на обложке.
«Книга-освобождение от вины, обид и ожиданий» — это не описание содержания. Это обещание результата. Терапевтического результата. От чтения текста. Не от работы с психологом. Не от курса терапии. От книги. Ты купишь, прочитаешь — и освободишься. От вины. От обид. От ожиданий. Сразу от всех трёх. За 449 рублей на Литрес.
Любой практикующий психолог — и Рындина, надо полагать, в их числе — знает, что так не бывает. Что книга не лечит. Что чтение о сепарации и прохождение сепарации — это два разных процесса, как чтение о плавании и заплыв через Ла-Манш. Что человек, прочитавший «Прости твою мать», не простит свою мать. Он, возможно, задумается. Возможно, узнает себя в паре историй. Возможно, заплачет на истории про шапку. А потом закроет книгу и останется ровно там же, где был, только теперь с новым словарём: «сепарация», «грехи», «барьеры», «попкинс».
И тогда — курс. За 3 500. Логично. Книга не помогла, но книга и не должна была помочь. Книга должна была создать запрос. А помощь — это следующий уровень воронки.
Но на обложке написано «освобождение». И человек, который покупает эту книгу с незажившей раной, верит. Потому что ему больно, и он хочет верить. Потому что «Эксмо» — серьёзное издательство, а не ларёк на вокзале. Потому что в предисловии — психолог Зыгмантович, а не гадалка с Авито. И потому что на третьей главе стоит ссылка на «американского психолога Лианн Томас», которая, конечно же, подтверждает.
Лианн Томас, которой, напомню, не существует.
Так что нет. Это не ликбез. Ликбез честен в своих обещаниях. Ликбез говорит: я введу тебя в тему. А «книга-освобождение» говорит: я тебя вылечу. И это уже не скромность популяризатора. Это рекламное обещание, за которым ничего не стоит, кроме ссылки на курс.
Кринж, еще раз кринж
Книга заканчивается письмом. Ярослава Рындина благодарит свою маму за жизнь и за «нескончаемый мастер-класс по освоению её тонкостей». Благодарит себя — маленькую Ярочку, которая «ни на секунду не поверила чужим словам о том, что ты плохая или сломанная». Благодарит всех внутренних детей читателей, «дочитавших до этих строк». Просит прочитать это в укромном месте, где никто не отвлечёт.
И знаете что? Если бы мне дали только эти последние страницы — без всего остального, без контекста, без курсов, без Лианн Томас, без попкинса — я бы, может, и поверил. Потому что боль в этом письме настоящая. Девочка со сломанной ногой на Сахалине, которая стала мамой девочки с завязанной до боли шапкой, — это не выдумка. Это жизнь, в которой одно поколение передаёт другому травму, как наследственную болезнь, и никто не виноват, и все виноваты, и выхода, кажется, нет.
Но я не могу дать только эти последние страницы. Потому что перед ними — триста сорок тысяч знаков. И в этих знаках — выдуманный учёный, которого автор вставила в текст, чтобы её слова выглядели весомее. И «кринжовая ситуация» через абзац после детского суицида. И промокод на курс, маячащий за каждым «барьером» и каждой «инструкцией». И предисловие двух человек, которые подписались под словом «честный», не проверив ни одной ссылки. И издательство, которому всё равно, что печатать, лишь бы обложка была яркая и воронка работала.
«Прости твою мать» — не книга. Это продукт, собранный по лекалам инфобизнеса и упакованный в обложку «Эксмо», чтобы выглядеть как литература. Весь реквизит на месте: твёрдый переплёт, рецензии, серия, ISBN, ссылки на «науку». Не хватает одного — книги. Той самой вещи, ради которой всё это когда-то придумали: текста, который уважает читателя достаточно, чтобы не врать ему. Не подсовывать фальшивых учёных. Не торговать чужими сессиями. Не обещать исцеление, которое может дать только живой терапевт, а не файл на Литрес.
Рындина пишет о доверии — и подрывает его. Пишет о честности — и фальсифицирует источники. Пишет о сепарации — и не может отделить текст от продаж. Пишет о взрослении — языком, который не повзрослел. В этом нет злого умысла. Злой умысел хотя бы предполагает план. Тут другое. Тут человек, который искренне верит, что делает хорошее дело. Искренность, помноженная на отсутствие стандартов — вот формула этой книги. И это, пожалуй, страшнее цинизма. Циника хотя бы можно уличить. А человека, который не понимает, что делает не так, — только пожалеть.
Впрочем, есть в книге одна деталь, ради которой я готов простить если не всё, то многое. В самом конце, в постскриптуме, Рындина сообщает: мама через год купила себе такие же кроссовки. Те самые, которые назвала страхолюдинами. Те самые, за полцарства. Ходит и не снимает.
Вот это — настоящее. Без воронки, без промокода, без Лианн Томас. Живая женщина с Сахалина, которая всю жизнь терпела и не просила, однажды посмотрела на дочкины страхолюдины, фыркнула, поворчала — и молча купила себе такие же. Не потому что простила. Не потому что «прошла сепарацию». А потому что любит. Криво, неловко, через ворчание и обесценивание — но любит.
Вот об этом стоило написать книгу.
Только не эту.
