На Hulu выкатили сериал «Заветы» по роману Маргарет Этвуд — и в музейно-идеологическом комплексе имени товарища Гилеада с фанфарами распахнулось новое крыло, где публике подают ту же самую экскурсию, как вчерашний салат под майонезом позавчерашних надежд: шесть сезонов подряд жевали одно и то же, но теперь с другим аудиогидом, новой партией школьниц в униформе цвета «скромная клубника» и табличкой у входа: «Экспозиция дополнена материалами 2019 года, просьба не кормить тётю Лидию и не тыкать палкой в стекло — экспонаты нервничают». Красную ленточку чикнули ножницами из реквизита, шампанское разлили без пузырей — строго по заветам Командоров и бухгалтерским молитвам Disney, а главный зодчий аттракциона «апокалипсис на экспорт» Брюс Миллер стоит у кассы с лицом циркового режиссёра, который сначала построил арену, потом пристроил балаган, потом буфет с просроченными идеями, потом подземный бункер с эхом собственных решений, а теперь водит экскурсии по этому винегрету из смыслов и уверяет публику, что это не распад, а авторская концепция, не хаос, а симфония — просто у вас, мол, слух не тот.
Гилеад когда-то подавали как пророчество — острое, как уксус в глаз, книгу, которую читали с ощущением, что диагноз выписан до анализов, и боялись, как боятся повара, у которого подгорает судьба. Потом пророчество завернули в целлофан экранизации, экранизацию обвешали гирляндами «Эмми», «Эмми» водрузили в рамочку, рамочку выставили в витрину, витрину опоясали бархатным канатом, канат подключили к турникету, турникет — к платёжной системе, и вот уже бывший кошмар продаётся по подписке между сериалом про медведя-повара и документалкой о маньяках, потому что алгоритм — этот клоун с калькулятором вместо сердца — решил, что ужас репродуктивного контроля прекрасно сочетается с разводом миллиардеров и кулинарным шоу.
Школьницы под стеклом, или Что показывают в юношеском отделе
В новом крыле музея выставлены свежие экспонаты: Агнес и Дейзи — две подростковые фигурки в школьной форме, расставленные по углам витрины с табличками «Не влюбляться», «Не думать» и «Улыбаться по расписанию». Агнес — девочка, выросшая в Гилеаде, как кактус в стерильной теплице: не знает, что бывает дождь, но исправно цветёт по команде. Дейзи — импортный саженец из Канады, которую завезли для разнообразия коллекции и теперь тыкают палочкой, проверяя, приживётся ли. Обе учатся в школе для будущих жён под присмотром тёти Лидии — той самой Энн Дауд, которую возят из зала в зал, как передвижную икону, как мощи святой инквизиторши, как единственный экспонат, ради которого ещё имеет смысл покупать билет, потому что всё остальное вы уже видели, трогали, нюхали и даже приобрели в сувенирной лавке в виде брелока.
Coming-of-age в декорациях тоталитаризма — вот что нам продают, и если вы думаете, что это звучит как «Сплетница» на экскурсии в Освенцим, то вы, к сожалению, не ошибаетесь: те же интриги, те же взгляды исподлобья, та же дружба, замешанная на секретах и шёпоте в коридорах, только вместо сумочки Birkin — чепец с крылышками, вместо вечеринки на Манхэттене — церемония распределения женихов, а вместо скандала в таблоидах — виселица на площади, но атмосфера, атмосфера та же самая, потому что когда антиутопию переписывают в формат YA-романа, то кровь становится клюквенным сиропом, ужас — романтическим напряжением, а репрессии — декорациями для первой любви, которая, конечно же, запретна, конечно же, опасна, и конечно же, победит, потому что таковы законы жанра, а законы жанра важнее законов Гилеада.
Критики восторженно пишут про «свежую кровь» — мол, новое поколение, новый взгляд, новая энергия. Но свежая кровь течёт по тем же коридорам, что и старая, стекает в те же стоки, которые не чистили шесть сезонов, и пахнет так же, как пахла кровь Джун, только теперь её разбавили лимонадом для подростковой аудитории и подают в бокалах с трубочкой.
Раскопки культурного слоя, или Как из одной кости собрали целого динозавра
Чтобы понять, откуда взялось это новое крыло, нужно спуститься в подвал и покопаться в археологии: книга Маргарет Этвуд 1985 года — триста страниц, компактный ужас, который начинался, разворачивался и заканчивался, как приличный кошмар, не злоупотребляя гостеприимством читателя. Но потом пришли телевизионщики с лопатами, кирками и грантами на раскопки, выкопали эту аккуратную косточку, повертели в руках, прикинули бюджет — и решили, что из одной берцовой можно собрать целого тираннозавра, если правильно подать заявку и нанять достаточно сценаристов, которые будут дописывать хвост, пока голова ещё не остыла. Первый сезон — скелет на месте, всё по науке, «Эмми» вручают пачками, критики роняют слёзы восторга, зрители выстраиваются в очередь, как в Лувр на «Джоконду», и руководство Hulu потирает руки, подсчитывая, сколько ещё костей можно выкопать из той же ямы.
Второй сезон — пристройка: скелету добавляют рёбра, которых не было в оригинале, но публика ещё не замечает подвоха. Третий — крылья, хотя динозавр был явно нелетающий. Четвёртый — вторая голова, потому что одной уже мало для драматургии. Пятый — хвост закручивают в спираль, критики начинают писать про «torture porn» и «wall-to-wall misery», усталость сочится из каждой рецензии, как сукровица из плохо зашитой раны, но машина уже запущена, контракты подписаны, и остановить этот конвейер может только бухгалтерия или смерть вселенной — причём бухгалтерия менее вероятна. К шестому сезону динозавр уже не помещается в зал, хвост торчит в коридор, голова застряла в дверном проёме, посетители обходят его стороной с выражением «мы это уже видели, спасибо», а Брюс Миллер, главный палеонтолог этой экспедиции, тихо собирает чемоданы и объявляет, что уходит строить новый музей по соседству — мол, там будут свежие раскопки, новые кости, другой динозавр, честное слово, совсем другой, вы не узнаете, даже если он подозрительно похож на предыдущего.
Восемь лет копали одну яму. Восемь лет вытаскивали из неё черепки и выдавали за сенсацию. И когда яма наконец обвалилась, засыпав под собой остатки сюжета и зрительского терпения, — тут же начали копать рядом, потому что подписка сама себя не продаст, а скелеты в шкафу кончаются быстрее, чем идеи в голове.
Сувенирная лавка съедает музей, или Открытки по цене билета
Тридцать четыре года Маргарет Этвуд сидела на своей книге, как курица на золотом яйце, отбиваясь клювом от издателей, продюсеров, фанатов с петициями и собственного агента с калькулятором — не дам, говорила, не продолжу, это законченное высказывание, точка, занавес, всем спасибо. А потом посмотрела на кассовые сборы Hulu, на рейтинги, на очереди за красными балахонами в сувенирной лавке, на Энн Дауд, которая начитывала аудиокниги её голосом тёти Лидии, таким густым и тёмным, что казалось — сама преисподняя диктует текст, — посмотрела на всё это добро, на всю эту машину по переработке антиутопии в абонементы, футболки и тематические ланчбоксы, и в 2019 году выдала «Заветы»: продолжение, написанное в координации с сериалом, согласованное по пунктам, сверенное с таймлайном, одобренное продюсерами и упакованное в обложку с наклейкой «Скоро на экранах», потому что книга по мотивам сериала по мотивам книги — это уже не литература, это мерчандайз, это магнитик на холодильник, который продают у выхода из музея тем, кто забыл, зачем вообще приходил.
Букеровский комитет в том же году разделил премию между Этвуд и Бернадин Эваристо — нарушив правила, которые сами же установили в 1993-м и с тех пор берегли, как девственность на выданье, а тут вдруг взяли и отдались сразу двоим, потому что выбрать одного — это ответственность, а ответственность нынче не в моде. Критики закричали: «unnecessary», «cash-in», «YA-leaning», — но кому какое дело, когда премия уже на полке, тиражи бьются в экстазе, а старушка Этвуд улыбается с обложек улыбкой человека, который наконец понял: в сувенирной лавке современной культуры открытки с репродукциями стоят дороже билета, магнитики весят больше, чем экспонаты, и если ты не продаёшь себя сам — тебя продадут другие, только дешевле и без твоей подписи.
Экскурсия с аудиогидом, или Те же яйца, вид сбоку
Критики прошлись по новому крылу музея, как санинспекция по столовой после жалобы, — с фонариками, блокнотами, кислыми минами и готовностью найти таракана там, где его нет, а если есть — то раздуть до размеров слона и повесить на стену в рамочке. Восемьдесят четыре процента на Rotten Tomatoes — тот сорт одобрения, с каким врач говорит «жить будете», не уточняя, как именно и захотите ли, тот сорт похвалы, с каким тёща хвалит борщ невестки, уже потянувшись за солонкой, тот сорт рецензии, где каждое «да» идёт в комплекте с «но», каждый комплимент прибит к оговорке, как диплом к стене психиатрической клиники.
«Redundancy bordering on relevancy» — пишут одни, и в этой формулировке, вязкой, как карамель на зубах, слышится вся тоска критика, которому платят за слова, а слова кончились ещё на третьем сезоне, и теперь приходится изобретать оксюмороны, чтобы не написать честно: «я это уже смотрел, ел, переваривал и выблёвывал, а мне снова накладывают ту же кашу, только с новой этикеткой». «Who exactly The Testaments is meant for?» — вопрошают другие, и вопрос этот висит в воздухе, как запах в комнате, где что-то сдохло, но хозяева делают вид, что это новый освежитель, просто вы не понимаете современных ароматов. «A plot stretched across 10 truncated episodes» — констатируют третьи, и это уже даже не диагноз, это протокол вскрытия, где чёрным по белому написано: пациент страдал хроническим растяжением сюжета, острой недостаточностью идей и прогрессирующим параличом воображения, смерть наступила в результате передозировки хронометражем при полном отсутствии содержания.
Музей обновил вывеску, перекрасил стены, нанял молодых экскурсоводов с хорошими зубами и скриптом, одобренным отделом маркетинга, — но экспонаты те же самые, только переставлены из угла в угол, и посетители бродят по залам с дежавю в глазах, силясь вспомнить, где они это уже видели, и не находя ответа, потому что ответ слишком очевиден, а очевидность нынче не в моде.
Платье под стеклом, или Как революцию повесили на вешалку
Красный балахон Элизабет Мосс — тот самый, в котором она страдала крупным планом, мокла под дождём, рожала в сарае и смотрела в камеру глазами побитой собаки, выигравшей «Эмми», — висит теперь в Смитсоновском институте, в витрине с климат-контролем, в компании чучел и черепков, между космическим скафандром и сюртуком Линкольна, и экскурсовод ведёт мимо школьную группу, монотонно бубня про «важный культурный артефакт эпохи стриминга», а дети зевают и проверяют телефоны, потому что им уже показали динозавра, а красное платье — это не динозавр, это просто тряпка в рамке, это мёртвая ткань под мёртвым стеклом, это революция, которую повесили на плечики, отпарили, приклеили инвентарный номер и выставили в раздел «костюм и общество», где она больше не кричит, не кусается, не выходит на митинги у Капитолия, а просто висит — тихая, послушная, безопасная, как чучело волка, который когда-то пугал, а теперь служит фоном для семейных фотографий.
Выставка называется «Dressing for Dystopia» — «Одеваясь для конца света» — и в этом названии слышится бодрый голос продавщицы из бутика, которая предлагает вам примерить апокалипсис, покрутиться перед зеркалом, проверить, как сидит катастрофа, — и если подойдёт, можно взять в рассрочку, доставка бесплатная, возврат в течение четырнадцати дней, никаких обязательств, никакой боли, только эстетика, только упаковка, только бирка с ценой на месте, где когда-то билось сердце.
Закрытие на учёт, или Когда кошмар становится расписанием
Музей закрывается на переучёт, смотрители гасят свет в залах, щёлкают выключателями, как палачи — затворами, последние посетители тянутся к выходу с магнитиками в карманах и каталогами в сумках, с приятной усталостью людей, которые целый день гуляли среди чужих страданий, рассматривали виселицы с безопасного расстояния, фотографировались на фоне красных балахонов, вдыхали стерильный музейный воздух, пахнущий кондиционером и мёртвыми смыслами, — а теперь идут домой ужинать, потому что страдания страданиями, а курица сама себя не пожарит, и желудок урчит громче, чем совесть, и расписание важнее катарсиса, расписание святее откровения, расписание — единственный бог, которому ещё молятся в эпоху стриминга.
Гилеад был пугалом — а стал обоями в гостиной, к которым привыкаешь на второй день и перестаёшь замечать на третий. Был ножом у горла — а стал ножом для масла, которым намазывают тосты под утренние новости о конце света. Был криком — а стал фоновым бормотанием, таким же привычным, как холодильник, как соседский ремонт, как гул цивилизации, которая жуёт сама себя и просит добавки. «This will become ordinary», — обещала тётя Лидия в первом эпизоде, глядя на перепуганных служанок глазами женщины, которая видела дно человеческой природы и решила там поселиться. Она оказалась права — только не про Гилеад, не про диктатуру, не про красные балахоны и ритуальные изнасилования, а про сериал, который так долго показывал ужас, что ужас стёрся, выцвел, облез, как краска на старом заборе, и теперь это просто часть расписания, обязательный пункт между тренировкой и сном, между стаканом вина и таблеткой от бессонницы — уютный, привычный, домашний апокалипсис, который приносит тапочки и не кусается.
