HBO затеял новый сериал по «Гарри Поттеру» — семь сезонов, по одной книжке на каждую порцию этого многолетнего банкетного безумия, десять лет производственного марафона, бюджет — будто министерство финансов какой-нибудь средней европейской державы вдруг решило спустить казну не на дороги и больницы, а на метлы, мантии и цифровых сов. И, конечно же, Джоан Роулинг в кресле исполнительного продюсера — потому что, очевидно, ей было мало однажды испечь этот золотой торт, нарезать его на миллиарды и удалиться в закулисье под овации кассовых сборов. Нет, мадам пожелала лично стоять у плиты, проверять температуру каждого котла и следить, чтобы с каждого доллара стекал не просто жир прибыли, а ещё и густой соус скандала.
У всякой великой франшизы есть тот самый миг, когда даже самым преданным зрителям в партере становится окончательно ясно: всё, карета превратилась в тыкву, оркестр фальшивит, а вниз мы теперь катимся не просто стремительно, а с ветерком, конфетти и дурным шансончиком из-за кулис. У «Гарри Поттера» этот момент настал не тогда, когда HBO с торжественным видом объявило о перезапуске этого музейного аттракциона, не тогда, когда Роулинг в очередной раз превратила свой Twitter в балаганный филиал идеологического трибунала с интонациями прокурора на гастролях, и даже не тогда, когда семидесятивосьмилетнего американца Джона Литгоу водрузили на роль самого британского волшебника в истории литературы, словно в лондонский чайник внезапно плеснули бурбон и велели всем делать вид, что так и было задумано. Нет. Подлинная точка невозврата, этот хрустальный звон окончательного дурновкусия, прозвучала в тот миг, когда выяснилось: мальчик, утверждённый на роль Рона Уизли, до кастинга снимался в рекламе картофеля Albert Bartlett. Не в какой-нибудь короткометражной фестивальной невнятице, не в школьной постановке с бумажными декорациями, не в эпизоде детского шоу на BBC, где хотя бы можно было бы сослаться на «первый опыт» — а в рекламе корнеплодов. Алистер Стаут, запомните это имя, потому что HBO, как фокусник с дрожащими руками, делает на него ставку минимум на десятилетие своего роскошного производственного аттракциона, шагнул в большое кино прямиком из овощного отдела, не снимая, кажется, ценника с ботвы. И вот где-то именно на этом месте до тебя наконец доходит вся комическая, почти кабаретная суть происходящего: тридцать две тысячи детей, прослушанных на главные роли, нужны были не ради поиска таланта, не ради алхимии попадания, не ради этого старомодного искусства кастинга, а ради жирного, эффектного пресс-релиза — потому что цифра «тридцать две тысячи» звучит как Олимпиада надежд, а фраза «мы взяли парня из рекламы картошки» — как афиша районного ТЮЗа, где после второго звонка на сцену выбегает завхоз в рыжем парике и публика из вежливости хлопает.
Но, разумеется, дело не в самом Стауте и не в его картофельной родословной — мало ли кто из какого гастронома, подвала или любительского кружка пришёл в профессию; в конце концов, и Рэдклифф не выпорхнул на экран в облаке шекспировской пыли с дипломом королевской сцены под мышкой. Дело совсем в другом: зачем вообще снова варить этот бульон, если старая кастрюля ещё полна и прекрасно греет публику. Восемь фильмов, собравших семь целых и семь десятых миллиарда долларов, никуда не испарились — они стоят на тех же платформах, лежат в тех же библиотеках, шевелятся в той же коллективной памяти, как дорогой сервиз, который никто не выбросил и выбрасывать не собирается.
Рэдклифф жив, здоров и раздаёт интервью с тем особым выражением лица человека, который уже давно стал собственной музейной табличкой. Он просит журналистов не задавать новым детям-актёрам вопросы о нём, потому что, цитирую, «не хочет быть призраком в жизни этих детей», — и произносит это с интонацией человека, который прекрасно понимает: он уже и есть тот самый призрак, вежливый, интеллигентный, слегка утомлённый, бродящий по коридорам франшизы и наблюдающий, как её снова расчехляют ради очередного коммерческого спиритического сеанса. Уотсон на месте. Гринт на месте. Культовые фильмы смотрели, смотрят и будут смотреть безо всяких новых инъекций, римейков и сериальных реанимаций — ровно так же, как пересматривают «Крёстного отца», не устраивая коллективной истерики с требованиями к Netflix немедленно переснять его в формате семисезонной лапши с Тимоти Шаламе в роли Майкла Корлеоне, томно страдающего в дизайнерском полумраке. Но HBO это и не нужно. HBO нужен не фильм, не история и уж точно не магия. HBO нужен подписочный наркотик, франшиза-капельница, тот самый телевизионный физраствор из ностальгии, бренда и корпоративной жадности, который можно подсоединить к вене зрителя и не снимать потом лет десять, пока касса капает, отчёты пухнут, а публика продолжает исправно жевать этот подогретый попкорн из позавчерашних чудес. «Игра престолов» кончилась, «Дом Дракона» шипит на сковородке, но не жарит как надо, «Рыцарь Семи Королевств» пока больше похож на меню, чем на поданное блюдо, и в этой нервной, почти цирковой обстановке Поттер для Warner Bros. — последний большой актив в библиотечной кладовке, который ещё можно отправить на переработку, не вызвав у публики мгновенного рвотного рефлекса. Хотя, если судить по реакции на трейлер, антракта почти не осталось: оркестр уже заиграл, кулисы дрожат, публика морщится, а деньги, как и положено в этом шоу мутных кубышек, текут.
Немного о лаве
Теперь — к деньгам, потому что именно деньги в этой феерии и есть главный фокусник, факир, шаман и кассир в одном фраке: Мерлин, Гэндальф и бухгалтер из офшора в одном лице, куда убедительнее любого Дамблдора с его школьной самодеятельностью. По интернету уже ходит цифра, от которой даже у самых прожжённых продюсерских упырей начинается нервный тик: сто миллионов долларов за эпизод. Сто. За одну серию. За очередной ломтик пережёванной сказки про мальчика с палочкой. Amazon на свои «Кольца власти» выкатывал какие-то жалкие пятьдесят восемь миллионов — и уже смотрелся как хамоватый нувориш, который снял весь ресторан, заказал золотые приборы, а потом гордо ковыряет вилкой салат из рукколы. «Дом Дракона» обходился в двадцать. А здесь — сотка. За каждую серию книжного пересказа, который ваша дочь добила под одеялом ещё в 2004-м, после чего томик отправился на полку — не как литературный монумент, а как унылая подпорка для пыли и семейного хлама.
HBO, разумеется, тут же выскочил на арену с лицом циркового клоуна, у которого из рукава торчит смета: да что вы, какие сто миллионов, помилуйте, это всё сплетни, чепуха, дым без огня, бюджет у нас на уровне «Дома Дракона», какие-нибудь пятнадцать-двадцать, не поднимайте панику в зрительном зале. Ну конечно, конечно. А миллиард триста на мини-город в Ливсдене — это, видимо, тоже сказки Венского леса? Нет, это уже не базарный шёпот, а вполне бумажная проза жизни. Мини-город. Не декорация, не фанерный сарай с лампочками, не картонный аттракцион для доверчивых подписчиков. Город. Со школой. С настоящей школой, где настоящие дети будут решать настоящие примеры по математике, пока за стенкой эти же дети, переодетые в фабричных эльфов контентной индустрии, размахивают фальшивыми палочками перед камерой и изображают волшебство по графику. Корпорация, которая ещё вчера шинковала собственный штат, как капусту в дешёвой столовой, — четверть сотрудников, без анестезии, под бодрую музыку оптимизации, — сегодня строит общеобразовательный комбинат, чтобы десятилетние актёры, не дай бог, не отвлекались от производственного плана на такую непроизводительную роскошь, как детство.
Это уже не кинопроизводство, а какой-то колхозный мюзикл под названием «Совхоз “Хогвартс”». Трудодни — на съёмочной площадке, выработка — в сезонах, план — по подписчикам, а председатель Заслав, как заведующий этим кабаре мутных кубышек, лично обходит делянки, нюхает воздух, щёлкает счёты и считает не центнеры зерна, а прирост аудитории. Всё это выглядит не как искусство, а как гигантская прачечная в позолоченной раме, где вместо простыней отжимают франшизу до последней капли, пока публика, раскрыв рот, принимает бухгалтерский трюк за чудо.
И вот наконец вишенка на этом жирном, приторном, слегка подгоревшем торте, ради которой и стоило досидеть до третьего акта. Мини-город стоит миллиард триста. Все восемь оригинальных фильмов — миллиард двести. Гараж дороже машины. Причём в этом гараже собираются снимать ту же самую машину: её просто перекрасят, посадят за руль другого шофёра, выкинут музыку Джона Уильямса и будут продавать публике как свежий деликатес вчерашний холодный гарнир. Аплодисменты, фанфары, касса звенит, занавес дрожит — а деньги текут, как и положено в этом цирке, мимо магии прямиком в кубышку.
Новые обои на старом гробе
А теперь — к главному фокусу, ради которого, собственно, и затевалась вся эта ярмарка амбиций. HBO, напустив на себя выражение пророка, несущего благую весть глухим, торжественно объявляет: мы будем ближе к книгам. Мы покажем то, что вырезали из фильмов. Мы вернём утраченное, раскроем сокрытое, наполним пустоты, обогатим мир. Это произносится с придыханием и закатыванием глаз — так риелтор-аферист, привинтив в убитой хрущёвке новый плинтус, водит покупателя за локоток и нашёптывает: совершенно другое пространство, вы только вдохните этот воздух, почувствуйте эту ауру, это вам не то, что было.
А было, между прочим, вот что. Крис Коламбус — режиссёр, который двадцать пять лет назад руками вылепил визуальный канон всей франшизы, — заглянул в интернет, посмотрел на фотографии Ника Фроста в роли Хагрида и выдал фразу, которую стоило бы отлить в бронзе и повесить над входом в каждый продюсерский офис Голливуда: «В чём смысл? Это тот же костюм, который мы разработали». Тот же. Буквально тот же. Зелёная шинель, красный свитер, косматая борода — как будто покойный Робби Колтрейн прислал свой гардероб по завещанию. Студия, внимание, наняла оскароносную Холли Уоддингтон, художницу по костюмам «Бедных-несчастных», заплатила ей гонорар, от которого у провинциального театра случился бы обморок, — и эта женщина, лауреат, профессионал, мастер, надела на нового Хагрида ровно то же тряпьё, что висело на старом. Это как позвать Микеланджело, чтобы он перекрасил забор, — и Микеланджело, подумав, выбрал тот же цвет.
Та же студия Leavesden. Те же стены. Те же коридоры. Тот же визуальный стиль — фанаты после трейлера дружно выдохнули: «Same aesthetic, same character design», — и в этих трёх словах уместилось всё, что нужно знать о так называемой «новой интерпретации». Но HBO не сдаётся — ведь у HBO есть козырь, убийственный аргумент, бронебойная пуля, которой они палят во всех интервью с гордостью первоклассника, нарисовавшего кривой домик: мы покажем то, чего не было в фильмах. И что же это? А вот что. Локс Прэтт, новый Драко Малфой, радостно сообщает прессе: вы увидите учителей в их комнатках, вы увидите Драко дома. Учителей. В комнатках. Вот она — революция, ради которой сожгли миллиарды: камера наконец-то заглянет за дверь, которую Коламбус двадцать пять лет назад мудро, профессионально и с инстинктом крупного режиссёра оставил закрытой, потому что за ней — пустота, обычная бытовая пустота, в которой нет ни драмы, ни тайны, ни смысла. Но у HBO пустота — это не проблема. У HBO пустота — это хронометраж.
Десять лет на метле, или Пенсионный фонд имени Дамблдора
Отдельная поэма — сроки. Десять лет. Десять лет непрерывного производства. Вдумайтесь в эту цифру, покатайте её на языке, как леденец с привкусом безумия. Десять лет — это не сериал. Это срок. Причём не условный, а самый что ни на есть реальный, с этапированием, с конвоем из продюсеров и с правом на одно свидание в год — когда актёру разрешат сняться в чём-нибудь, не связанном с волшебными палочками.
Джон Литгоу, семидесятивосьмилетний американец, которого зачем-то засунули в мантию самого британского персонажа мировой литературы, сам, без всякого принуждения, на камеру, с улыбкой обречённого произнёс: «Мне будет примерно восемьдесят семь на финальной вечеринке». Восемьдесят семь. На вечеринке. То есть человек подписал контракт, отчётливо понимая, что проект может его пережить, а может и не пережить, — и выбрал оптимизм, потому что, видимо, Дамблдор и на том свете должен излучать мудрость. Паапа Эссиеду, талантливейший актёр, которому бы играть Шекспира на сцене «Олд Вик», подмахнул десятилетний контракт на роль Снейпа — ему будет сорок пять к финалу, и всё это время он будет ходить в чёрной мантии, цедить слова сквозь зубы и получать угрозы убийством в Instagram за цвет собственной кожи. Ханс Циммер, которому поручили музыку, начнёт в шестьдесят восемь, закончит в семьдесят восемь — если, конечно, не решит, что семь сезонов одной и той же волынки про Хогвартс - это слишком даже для человека, написавшего саундтрек к «Началу».
HBO клянётся, что будет снимать сезоны «вплотную», без пауз, чтобы дети-актёры не старели между сериями. Это они, видимо, посмотрели на «Очень странные дела», где четырнадцатилетние подростки к финальному сезону стали похожи на менеджеров среднего звена с ипотекой и проблемами с коленями, — и решили: нет, мы так не хотим, мы будем быстрее. Но «быстрее» — это всё равно десять лет. Подписчик, который придёт на Max в двадцать шестом году ради первой серии, к финалу может быть разведён, банкрот, эмигрант, дедушка или просто человек, которому магия стала глубоко безразлична, потому что жизнь обеспечила ему достаточно собственных фокусов.
Заслав называет это «стриминговым событием десятилетия». И он, каналья, абсолютно прав. Потому что это событие и будет длиться ровно десятилетие — медленно, неотвратимо, как очередь в собес, с той лишь разницей, что в собесе хотя бы не просят ежемесячную подписку.
Сформулировал стратегию иронического разбора абсурдной ситуации вокруг Роулинг
Сформулировал стратегию иронического разбора абсурдной ситуации вокруг Роулинг
Та-которую-нельзя-продюсировать
И вот мы добрались до ядерного реактора всей этой постановки, до её главной звезды, режиссёра скандалов, дирижёра хаоса и генерального спонсора мигрени для всего пиар-отдела HBO — Джоан Кэтлин Роулинг, она же исполнительный продюсер, она же автор первоисточника, она же, по меткому выражению Эндрю Гарфилда, «та-которую-нельзя-называть». Гарфилд, между прочим, это сказал не на кухне за чаем, а на камеру, продвигая семейный фильм, — и ухитрился одной фразой разозлить вообще всех: и тех, кто Роулинг ненавидит, и тех, кто её боготворит. Талант.
Роулинг сидит в кресле исполнительного продюсера. «Тесно работала» со сценаристами. Одобрила первые два сценария. Посмотрела трейлер и написала в своём Twitter, который она давно превратила в персональный Азкабан для несогласных: «Это будет невероятно. Я так счастлива». Счастлива. При этом за последние восемь лет она умудрилась стать фигурой, которая генерирует больше заголовков, чем весь сериал, весь каст, весь бюджет и все тридцать две тысячи отвергнутых детей вместе взятые. С 2018 года — непрерывная канонада скандалов, высказываний, твитов, открытых писем, ответных открытых писем и контратак на всех, кто посмел не согласиться, включая, на минуточку, собственных актёров — тех самых, которые двадцать лет назад превратили её книжки в золотые слитки.
Рэдклифф дистанцировался. Уотсон дистанцировалась. Гринт дистанцировался. Тройка, которая десять лет была лицом франшизы и лично принесла Роулинг состояние размером с бюджет Ливсдена, — отошла на безопасное расстояние, как от чемодана с тикающим механизмом. Роулинг в ответ заявила, что «никогда их не простит». Не простит. Актёров, которые сделали ей карьеру в кино. За то, что они посмели иметь собственное мнение. Щедрость, достойная Волдеморта, — только без носа и с аккаунтом в Twitter.
И вот на этом минном поле HBO строит сериал. Литгоу — рассматривал уход, но остался, потому что книги «на стороне ангелов». Фрост — заявил, что его взгляды с Роулинг «не совпадают ни в какой форме, ни в каком виде, ни в каком обличье». Эссиеду — подписал открытое письмо в защиту транс-людей и получил в награду десятилетний контракт от человека, против чьих взглядов он публично выступил. Каждый актёр, выходя на интервью, первым делом объясняет, почему работать с Роулинг — не значит разделять её позицию. Каждый. Первым делом. Не про роль, не про сценарий, не про волшебство — а про то, почему они не те, за кого вы их можете принять.
Кейси Блойс, глава контента HBO, попытался потушить пожар на подкасте и выдал шедевр корпоративного словоблудия: «Гарри Поттер не пропитан скрытым посланием. Она имеет право на свои взгляды. Хотите спорить — идите в Twitter». В Twitter. К ней. Туда, где она за восемь лет сожгла больше мостов, чем Дамблдор за всю сагу. Блестящий совет — примерно как предложить недовольному посетителю зоопарка обсудить претензии лично с тигром.
Это не кинопроизводство. Это коллективная психотерапия с бюджетом небольшого государства, где каждый участник делает вид, что слона в комнате не существует, а слон тем временем сидит в кресле продюсера, одобряет сценарии и постит в Twitter.
Снейп-Дог, или Когда фанаты страшнее Пожирателей смерти
Но если вы думали, что Роулинг — единственный источник радиации в этом проекте, то вы недооценили публику. Публика, как известно, — зверь непредсказуемый, а публика поттерианы — зверь особой породы: сентиментальный, слезливый, воспитанный на книжках про дружбу и толерантность, и при этом способный в одну секунду превратиться в стаю, от которой Пожиратели смерти шарахнулись бы с воплем «мы так не договаривались».
Паапа Эссиеду — актёр, которого после «I May Destroy You» критики разве что не носили на руках, человек с шекспировской школой, с лицом и голосом, от которых камера плавится, — был утверждён на роль Снейпа. И тут случилось то, чего не случалось ни с одним кастингом со времён, пожалуй, чернокожей Русалочки: интернет взорвался. Но не аплодисментами. Эссиеду — чёрный. А Снейп в книгах — бледный, как погребальная свеча, с сальными волосами и носом, который Роулинг описывала с такой любовью, будто лепила его лично из папье-маше. И этого оказалось достаточно, чтобы на актёра обрушился поток, от которого у нормального человека помутнеет в глазах: угрозы убийством в Instagram, петиции с требованием убрать его из проекта, расистские комментарии такой концентрации, что их можно было бы использовать как химическое оружие, и вирусный мем «Snape-Dog» в TikTok — единственная деталь во всей этой истории, которая хотя бы смешная.
HBO среагировало как корпорация, у которой горит не совесть, а актив: на площадку поставили усиленную охрану, актёрам провели тренинги по безопасности в соцсетях. Тренинги. По безопасности. Для людей, которые снимаются в детской сказке про волшебную школу. Эссиеду сказал в интервью фразу, которую хочется вырезать и повесить в рамку как манифест современной индустрии: «Я играю волшебника в Гарри Поттере. И мне угрожают смертью за это». Играю. Волшебника. Угрожают. Смертью. Четыре слова, в которых уместилась вся эпоха. Джейсон Айзекс, оригинальный Люциус Малфой — человек, который десять лет профессионально изображал расиста на экране, — назвал критиков Эссиеду тем, что они есть: расистами. Под трейлером каждый второй комментарий: «Всё выглядит прекрасно, пока не появляется Снейп». Всё прекрасно — пока не появляется чёрный человек. В сериале по книгам, вся мораль которых построена на том, что делить людей по крови — мерзость.
Ирония тут такой плотности, такой густоты, такой вязкой, удушливой насыщенности, что её можно резать ножом, раскладывать по тарелкам и подавать порциями. Франшиза, в которой «грязнокровка» — главное ругательство злодеев, в реальной жизни генерирует расовую ненависть с конкретными адресами и конкретными угрозами. А Роулинг — автор метафоры, женщина, которая выстроила целую вселенную вокруг идеи, что судить человека по происхождению подло, — молчит. Не защищает. Не комментирует. Не пишет в свой любимый Twitter ни слова. За восемь лет она нашла время и энергию, чтобы поругаться с половиной Англии, отречься от собственных актёров, пойти войной на целое сообщество, — но сказать «оставьте моего Снейпа в покое» ей почему-то в голову не пришло. Видимо, не тот масштаб. Видимо, не тот Twitter.
Призраки с правом голоса
Отдельное наслаждение — наблюдать за оригинальным кастом, который HBO не звало, не спрашивало и не хотело видеть, но который всё равно маячит над проектом, как привидение над свадебным столом: вроде бы никого не трогает, но аппетит портит всем.
Рэдклифф — святой человек, мученик деликатности — написал письмо новому Гарри, маленькому Маклафлину, которому только-только исполнилось одиннадцать. Письмо, по его словам, было тёплым, ободряющим, человечным. После чего Рэдклифф вышел к прессе и попросил журналистов не спрашивать новых детей о нём, потому что он, цитата, «не хочет быть призраком в жизни этих детей». Не хочет. Быть. Призраком. И тут же даёт пять интервью подряд, в каждом из которых рассказывает, как не хочет быть призраком, — чем окончательно превращается в самого навязчивого призрака в истории франшизы, включая Плаксу Миртл. Признался, что покажет собственному ребёнку сериал HBO, а не свои фильмы: «Я ненавижу смотреть на себя». Тут хочется обнять и плакать — человек двадцать лет не может простить себе детскую роль, а HBO в это время набирает новую партию детей, которые через двадцать лет тоже не смогут на себя смотреть. Круговорот травм в природе, только с подпиской.
Но лучше всех, точнее всех, безжалостнее всех высказалась Мириам Марголис — оригинальная профессор Стебль, восьмидесятичетырёхлетняя женщина, которой уже физически нечего терять и потому нечего стесняться. «Бесконечная погоня за деньгами. Им это не нужно. Продюсеры уже заработали состояние». Это раз. «Это не Диккенс». Это два. «Это было двадцать пять лет назад, это для детей». Это три. И финальный удар, после которого хочется встать и аплодировать: «Это не было частью моего детства — это было частью моего банковского баланса». Вот он — единственный честный человек во всей этой истории, единственный, кто называет галлеон галлеоном. Гэри Олдман тем временем пошутил, что теперь ему по возрасту подошла бы роль Дамблдора. Шутка, конечно, — но такая, от которой у кастинг-директора HBO должен дёрнуться глаз.
Проект ещё не вышел в эфир, первая серия ещё не показана ни одному зрителю, а оригинальный каст уже раскололся — на тех, кто вежливо терпит, улыбается и желает удачи, и тех, кто вслух, на камеру, с удовольствием говорит то, о чём HBO думает шёпотом, пишет в закрытых чатах и обсуждает за запертыми дверями переговорных комнат. И это, пожалуй, пострашнее любого Волдеморта.
Рождественский подарок, которого никто не просил
Двадцать пятое декабря две тысячи двадцать шестого года. Рождество. Святой вечер. Время чудес, подарков и семейного единения. И вот в этот день, в этот самый момент, когда нормальный человек режет индейку, разливает вино и старается не поругаться с тёщей, HBO выкатывает на стол своё главное блюдо — первую серию нового «Гарри Поттера». Рождественский подарок для всей семьи, от мала до велика, от колыбели до могилы: папа оплачивает подписку и тихо считает, во сколько ему обходится каждая минута этого волшебства, мама в соседней комнате ругается с подругой по телефону из-за Роулинг, дети смотрят на экран и видят серое, блёклое, вымытое до состояния больничной простыни изображение без единой ноты Джона Уильямса, а бабушка из кресла спрашивает: «А почему Дамблдор говорит с каким-то странным акцентом?» — и никто не решается объяснить ей, что Дамблдора играет американец, который обещал говорить по-британски, но пока в это верят только продюсеры и его диалект-коуч.
Двести семьдесят семь миллионов просмотров трейлера за двое суток. Рекорд HBO. Рекорд для любого сериала в истории. Цифра колоссальная, оглушительная, победная — и при этом абсолютно пустая, потому что доказывает она ровно одно: интерес есть, но это интерес не к новому, а к знакомому. Люди кликнули не потому, что увидели что-то, чего не видели раньше, а потому что увидели то, что видели двадцать пять лет назад, — только тусклее, тише и без Алана Рикмана. Это не творческий порыв, не художественная необходимость, не голод культуры по свежей истории. Это корпоративный рефлекс — инстинкт монополиста, у которого подписчики начали утекать, а новых франшиз на горизонте нет, и единственное, что осталось, — выкопать старую, отряхнуть, подкрасить и выставить на витрину с биркой «премиум».
Warner Bros. Discovery нужен «двигатель удержания» — именно так это называется на их корпоративном жаргоне, на этом мёртвом языке людей, для которых зритель — не человек, а «единица подписочной базы». Сто тридцать два миллиона подписчиков есть, сто пятьдесят нужно к концу года, Заслав обещал акционерам, акционеры обещали рынку, рынок обещал инвесторам, и вся эта пирамида обещаний держится на одном-единственном мальчике с молнией на лбу, который должен ежемесячно генерировать достаточно ностальгии, чтобы сто пятьдесят миллионов человек не нажали кнопку «отменить подписку». Не потому что миру нужен новый Гарри Поттер. Миру он не нужен — у мира есть старый, прекрасный, живой. Новый нужен Заславу, его совету директоров и биржевым котировкам.
Мириам Марголис была права. Старая, мудрая, бесстрашная женщина, которая единственная во всей этой истории сказала правду вслух: бесконечная погоня за деньгами. Только теперь деньги считают не в галлеонах и не в долларах бокс-офиса, а в ежемесячных списаниях с банковской карты, тихих, незаметных, автоматических — как капельница, подключённая к вене, о которой пациент забыл. А на страже этой кассы, этого великого конвейера монетизированной ностальгии, стоит Рон Уизли — вчерашний мальчик из рекламы картошки, с волшебной палочкой в одной руке и корнеплодом в другой. И если это не идеальная метафора всего, что произошло с индустрией развлечений, то я не знаю, что такое метафора.
