Двенадцатого июня Россия отмечает сама себя. Что именно она при этом отмечает — не знает никто, включая Россию. Одни говорят «День независимости» — хотя ни в одном документе таких слов нет. Другие говорят «День суверенитета» — но в Декларации, из-за которой весь сыр-бор, чёрным по белому написано «в составе обновлённого Союза ССР», то есть это не развод, а записка мужа на холодильнике: «Теперь сам решаю, какой телевизор покупать, но из квартиры не съезжаю и борщ в семь». Третьи честно говорят «выходной» — и это, пожалуй, единственная формулировка, с которой не поспоришь. Праздник четыре раза менял название, трижды переоформлял документы и в итоге стал называться так, будто ему выдали паспорт с опечаткой, но переделывать лень.
И вот в этот самый день, двенадцатого июня, только на тридцать три года раньше самого праздника, в Москве родился человек, который потом объяснит всем, что произошло. В ста семидесяти книгах. Леонид Млечин — журналист, писатель и телеведущий — и, судя по объёму библиографии, единственный человек в стране, у которого в сутках не двадцать четыре часа, а как минимум сорок восемь. Если сложить все его книги стопкой, за ней можно спрятать холодильник. Если расставить в ряд — полка дотянется от Москвы до Химок. Если читать подряд, не отвлекаясь на еду и сон, вы закончите примерно к тому моменту, когда Млечин выпустит ещё три. Брежнев, Хрущёв, Фурцева, полный состав председателей КГБ поимённо, разведки мира в ассортименте, маршалы и полководцы — и одна глава в книге «Комитет-1991», где прямым текстом написано, что за праздник мы сегодня отмечаем и почему половина страны путает его с Днём независимости, которого никогда не было.
Ему сегодня шестьдесят девять. Празднику — тридцать шесть. Млечин старше Дня России почти вдвое, и это единственный случай, когда именинник разбирается в собственном дне рождения лучше, чем все приглашённые вместе взятые. Остальные приглашённые уже достали шашлык и флажки. Млечин подождёт — он привык.
Подсобка, в которой он вырос
Чтобы понять, откуда берутся люди, которые пишут сто семьдесят книг, надо заглянуть в квартиру, где Млечин вырос. Это не квартира — это редакция с борщом на плите. Мать — Ирина Млечина, германист и доктор наук, переведшая на русский «Жестяной барабан» Гюнтера Грасса — роман про мальчика, который решил не расти из принципа, — и при этом вырастившая сына, который к пятнадцати годам печатался в центральной газете, а к двадцати трём издал первую книгу. Дедушка — театральный критик Владимир Млечин, человек, профессионально обученный смотреть, как другие люди что-то делают, и потом объяснять им, что они делали это неправильно. Отчим — Виталий Сырокомский, заместитель главного редактора «Вечерней Москвы», то есть мужик, который каждый вечер приносил домой свежую газету с запахом типографской краски и государственной тревоги. Если в этом доме за ужином кто-нибудь ронял вилку — он ронял её на рукопись.
Посреди этого литературно-редакционного террариума растёт маленький Лёня Млечин. Нормальные дети в седьмом классе мучают «Тимура и его команду» и мечтают о велосипеде. Лёня Млечин в седьмом классе — его собственные слова, не наши — штудирует Гудериана, Гальдера, Мюллера-Хильдебрандта и «Военно-исторический журнал». Семиклассник. Мемуары немецких генералов. Причём не в пересказе, а в оригинальных изданиях, которые мама-германист таскала из библиотеки, как другие мамы таскают из магазина кефир. К выпускному балу этот ребёнок прочитал столько военных мемуаров, что мог бы преподавать в академии Генштаба, если бы в академии Генштаба хватило духу пригласить студента, который знает их программу лучше доцентов. В пятнадцать — «Пионерская правда». В двадцать три — первая книга. Не «стихи о маме», не «моё лето на даче» — документальная, серьёзная, с фактами, ссылками и с таким выражением лица, будто автору не двадцать три, а пятьдесят семь и он уже устал от вашей некомпетентности.
Журфак МГУ, международное отделение, специализация — Япония. Откуда Япония в биографии человека, который потом напишет про всех советских вождей от Фрунзе до Примакова, — науке неизвестно. Это как если бы шеф-повар ресторана «Пушкинъ» признался, что начинал с суши. Но Япония быстро кончилась, а Млечин — нет.
Коридор спецслужб
В семьдесят девятом году выпускник журфака Леонид Млечин устроился в еженедельник «Новое время» — и попал в место, по сравнению с которым коммунальная кухня с восемью конфорками выглядит оазисом доверия. Это была редакция, где люди писали статьи о международной политике, а потом выходили покурить в коридор — с лицами людей, только что спустивших микроплёнку в унитаз. Млечин сам потом рассказывал: большинство зарубежных корреспондентов журнала были связаны со спецслужбами. Большинство. Не «пара подозрительных товарищей», не «ходили слухи» — большинство. То есть на планёрке сидели люди, которые утром сдавали колонку редактору, а вечером — рапорт куратору. И вот среди них четырнадцать лет проработал молодой Млечин — сначала корреспондентом, потом обозревателем, а под конец — заместителем главного редактора. Другой бы за эти годы спился, завербовался или уволился из чувства самосохранения. Млечин вышел оттуда с материалом на «Председателей КГБ», «Историю внешней разведки» и ещё пяток книг, в которых он описал своих бывших коллег так подробно, что некоторым, наверное, потом икалось до пенсии.
Дальше — «Известия», девяносто третий год. Страна разваливается, рубль падает, а парламент стреляет из танка по Белому дому — и Млечин заместитель главного редактора, куратор международного раздела. Это значит, что все новости мира — от Ближнего Востока до Вашингтона — проходили через человека, который в седьмом классе читал Гудериана. Некоторые журналисты в такие эпохи седеют. Некоторые — спиваются. Млечин — писал книги. Как автомат по продаже газировки: нажал кнопку, стакан на место, сироп, вода, забирай.
А потом телевизор. «ТВ Центр», программа «Особая папка» — название, от которого ждёшь, что ведущий прямо в кадре достанет из сейфа что-то, от чего у зрителя пересохнет во рту. Млечин нашёл свой формат: человек в кадре с папкой объясняет, что на самом деле произошло в стране, пока вы смотрели сериал про ментов и жарили котлеты. Телевидение его не изменило — оно просто дало ему микрофон. А он и без микрофона не молчал.
170 витрин
Теперь — главное. Сто семьдесят книг. Давайте посчитаем. Если Млечин начал всерьёз в восьмидесятом — а он начал, судя по темпу, ещё в утробе, — то за сорок шесть лет это выходит три целых семь десятых книги в год. Почти четыре штуки. Пока нормальный писатель мучается с названием главы, пьёт третью чашку кофе и рассказывает друзьям, что «книга идёт тяжело», Млечин успевает сдать рукопись, получить вёрстку, подписать в печать и начать следующую. За это ему вручили «Золотое перо России» — и, честно говоря, одного пера мало. Тут нужна золотая печатная машинка, золотой стул и золотая капельница с кофеином.
Но дело даже не в количестве. Дело в том, кого он уложил на эти полки. Серия «Жизнь замечательных людей» — та самая, в бордовых обложках с золотыми буквами, которая стоит у вашей бабушки между сервантом и телевизором, — у Млечина одних только ЖЗЛ больше дюжины. И каждый том — как витрина в кунсткамере, где экспонат лежит под стеклом и уже не может ответить. Брежнев — генсек с бровями, которые пережили и своего хозяина, и Советский Союз, и три переиздания. Хрущёв — тот, что стучал ботинком по трибуне ООН и кукурузой по всей стране, и оба раза промахнулся. Фурцева — министр культуры, от которой артисты бегали, как коты от пылесоса, а после смерти написали так нежно, точно при жизни не замечали. Коллонтай — женщина, одновременно пахнувшая французскими духами и мировой революцией, и непонятно, чего было больше. Крупская — жена, ставшая должностью. Фрунзе — полководец, убитый не войной, а операционным столом, и Млечин раскопал подробности так, словно лично стоял у стола с блокнотом. Шелепин — чуть не ставший генсеком и провалившийся так тихо, что о нём забыли все, кроме Млечина. Примаков — единственный, к кому Млечин подошёл с чем-то похожим на уважение, хотя уважение у Млечина выглядит как рентген: вроде без злости, но видно каждую косточку.
Отдельный зал — спецслужбы. «Председатели КГБ. Рассекреченные судьбы», «Моссад», «История внешней разведки» — полка, на которую экскурсовод заводит группу последней и просит не фотографировать. Там темно, прохладно и пахнет так, будто из сейфа достали папку, которую полвека никто не открывал. Млечин открыл.
«Полководцы Победы» — ЖЗЛ, «Молодая гвардия», двадцать пятый год. Двадцать один очерк о маршалах. Свежая витрина — стекло ещё не запотело, краска ещё пачкает пальцы. Млечин поставил экспонат на полку и, судя по всему, уже пошёл за следующим. Потому что сто семьдесят один — тоже красивое число.
Экспонат, который не знает своего имени
Из ста семидесяти витрин млечинской кунсткамеры одна стоит прямо в центре зала. Небольшая, подсветка тусклая, стекло мутноватое, а на табличке — такой слой наклеек, что прочитать можно только нижнюю, да и то с лупой. Это витрина с Декларацией о государственном суверенитете РСФСР от двенадцатого июня девяностого года — тот самый документ, из-за которого у нас сегодня выходной, шашлыки и концерт на Красной площади.
История этой витрины заслуживает отдельного экскурсовода, и он есть — Млечин написал целую главу в книге «Комитет-1991. Нерассказанная история КГБ России». Называется «Как возник праздник 12 июня», и если бы её прочитала хотя бы десятая часть тех, кто в этот день машет флажком, мы бы жили в другой стране. Или, как минимум, в стране, которая знает, что празднует. Млечин объясняет прямым текстом: Декларация — не про независимость. Слово «независимость» там не встречается ни разу. Это был ход в шахматной партии Ельцина с Горбачёвым, в которой фигуры двигали одновременно коммунисты и демократы, и каждая сторона была уверена, что выигрывает. Девятьсот семь депутатов подняли руки «за». Тринадцать — «против». Девять воздержались. Все голосовали за один текст, но каждый прочитал в нём своё, как в гороскопе: Тельцы увидели суверенитет, Близнецы — демократию, а Козероги — что ужин в семь и ничего не изменилось.
Через год, опять двенадцатого июня — выборы президента РСФСР. Ельцин набирает пятьдесят семь и три, в нагрузку к нему прилагается Руцкой, который через два года будет засядет в Белом доме устроив бунт, но это пока никого не волнует. Дата обрастает слоями, как луковица: суверенитет, выборы, а потом — карнавал переименований. В девяносто втором — «праздничный нерабочий день». В девяносто четвёртом — «День принятия Декларации». В девяносто восьмом Ельцин предлагает «День России», но официально имя приклеивается только в две тысячи втором, с новым Трудовым кодексом. Четыре названия за двенадцать лет. Праздник менял имя чаще, чем свидетель под программой защиты.
И вот Млечин — человек, родившийся в этот день за тридцать три года до того, как день стал праздником, — написал к нему подробную инструкцию с документами, цитатами и разбором каждого хода. И положил эту инструкцию в книгу про КГБ. А страна каждое двенадцатое июня достаёт триколор, ставит мангал и произносит тост «за Россию». Что абсолютно правильно — тост не требует сносок.
Экран никогда не гаснет
Книг Млечину показалось мало — он полез в телевизор. И не просто полез, а обустроился там, как кот на батарее: лёг, прижмурился и больше не слезал. ОТР — Общественное телевидение России, канал, который находят не все, но кто нашёл, тот сидит как приклеенный, потому что Млечин с экрана объясняет историю так, как будто всё это произошло лично с ним вчера на кухне. Программы «Вспомнить всё», «Игра в классики» и «Свет и тени» — названия, словно кунсткамера завела себе аудиогид с допуском к секретным архивам. Два ТЭФИ — в две тысячи седьмом и девятом. «Заслуженный журналист Российской Федерации» — в двадцать четвёртом. YouTube-канал «История Леонида Млечина» с семнадцатого года — для тех, кто в кунсткамеру не доехал, но хочет экскурсию на диване в трусах.
А теперь — внимание — главный фокус. В российской медийной среде двадцатых, где одни уехали, другие сели, третьи стали иноагентами, четвёртые перестали здороваться с пятыми, а шестые сменили фамилию и канал, — Млечин сидит на том же стуле, в том же кадре, с тем же выражением лица. Не иноагент, не эмигрант и не скандалист. Не сидел, не бежал, не жёг мосты. За шестьдесят девять лет — ни одного громкого скандала. В нашей журналистике это не биография — это фокус Копперфильда. Млечин существует в системе как подсветка в музее: никого не раздражает, никому не мешает, но попробуйте выключить — и витрины стоят в темноте, экскурсанты натыкаются друг на друга и не могут найти выход.
Табличку снова переклеили
Двенадцатое июня две тысячи двадцать шестого года. Пятница. Длинные выходные. За окном — салют, триколоры на балконах, дети с флажками и мангалы дымят от Калининграда до Владивостока, и сто сорок шесть миллионов человек празднуют что-то, четыре раза менявшее название. Смысл праздника записан в документе, который никто не читал, а объяснение лежит в книге про КГБ — тоже почти никем не открытой. Нормальный праздник нормальной страны.
А в кунсткамере — тихо. Сто семьдесят витрин стоят ровно. Брежнев под стеклом бровями не шевелит. Хрущёв ботинком не стучит. Фурцева никого не вызывает на ковёр. Председатели КГБ молчат — им не привыкать. На центральной витрине — Декларация о суверенитете, и на табличке опять кто-то написал «День независимости» маркером поверх официального названия. Смотритель видит. Смотритель не удивлён. Смотритель берёт тряпку, стирает маркер, поправляет табличку и идёт к своему столу — писать сто семьдесят первую книгу. Потому что кто-то же должен.
Леониду Михайловичу Млечину — шестьдесят девять. Его кунсткамера работает без выходных, без праздников и без перерыва на обед. Экскурсанты приходят, когда хотят, и уходят, когда на мангале готово. Смотритель остаётся. Он пришёл сюда на тридцать три года раньше первого посетителя, и у него нет причин уходить — тем более что экспонаты продолжают поступать, таблички переклеивают заново, а страна всё празднует то, что не может назвать.
С днём рождения Леонид Михайлович. И с Днём России. Чем бы он ни был — вы-то точно знаете. Вы написали инструкцию.
