Четырнадцатого мая в МХТ имени Чехова сыграли «Гамлета» — и Россия, как породистая борзая, которой показали тряпку, немедленно сделала стойку и залилась лаем на весь культурный двор. Не потому что спектакль плохой, и не потому, что хороший, а потому что в этой стране невозможно поставить даже табуретку на сцену, чтобы из каждого утюга не полезли эксперты, которые табуретку не видели, в театре не были, но точно знают, что режиссёра надо посадить, а Шекспира срочно спасти — от кого, зачем, неважно, главное — спасти и посадить.
Схема старая, как партсобрание. В пятьдесят восьмом рабочие «Серпа и Молота» с чугунной убеждённостью подписывали, что Пастернак — предатель: «Не читал, но знаю что это говно». С тех пор формат не дал ни одного сбоя — аудитория пересела с трибуны Дома Союзов в телеграм, вместо партбилета обзавелась синей галочкой, а вместо токаря с бумажкой теперь в камеру смотрит народный артист и худрук целого театра, который, перейдя на мат в запрещённой соцсети, требует «наказывать по закону» режиссёров за слова «я так вижу». В стране, где Мейерхольда уже однажды наказали по закону — расстреляли, — фраза звучит не как критика, а как заявка на вечную подписку в рубрику «ничему не научились».
Билеты разлетелись за часы, перекупщики загнали партер до двухсот тысяч, но зачем покупать билет, когда можно бесплатно, в пижаме, с дивана объявить «чудовище» и собрать лайков больше, чем весь МХТ за сезон? Из карательной бригады в зал забрёл один Меньшиков; Певцов не видел и не собирается, Киркоров не видел но уже орёт, Боярский подключился через одиннадцать дней — видимо, почтовая карета из Петербурга застряла, — а Поргина осудила с такой скоростью, будто рецензию написала до премьеры. «Не смотрел, но знаю что это говно» — формула работает как автомат Калашникова: передёрнул затвор, и думать не надо.
Обвинительное заключение по делу о фольге
Откроем папку и зачитаем, что вменяется режиссёру Гончарову, сорока одного года, выпускнику института сценических искусств образца две тысячи шестнадцатого, — ибо, судя по показаниям потерпевших, содеянное с Шекспиром тянет на особо тяжкое.
Пункт первый: подсудимый одел Гамлета в комбинезон из фольги — ту самую, в которую нормальные люди заворачивают курицу перед духовкой, — поставил на роликовые коньки и выпустил рассекать по сцене театра, основанного Станиславским, как подростка по набережной Ялты.
Пункт второй: шпаги заменены пинг-понгом — Гамлет играет против покойного отца книжками вместо ракеток, настольный теннис в Датском королевстве. Пункт третий: Гертруда в исполнении Чиповской на коленях перед холодильником ЗИЛ заедает экзистенциальный ужас бананами, — и если вам кажется, что хуже некуда, — нет, мы ещё только в предбаннике. Пункт четвёртый: Клавдия убивают заклинанием «Авада кедавра» из «Гарри Поттера», и хочется позвонить в Стратфорд-на-Эйвоне — сообщить, что Шекспиру посмертно присвоена степень по Хогвартсу.
Пункт пятый: на сцену являются чучела кошек — зачем, вопрос, на который даже его психотерапевт не ответит. Пункт шестой: возникает дедушка Гамлет Гамлетович Гамлетов, — и нет, это не скетч Монти Пайтона, это академический театр на Камергерском.
Пункт седьмой: кто-то кричит «рейв!» — и сцена, где Тарасова играла «Три сестры», превращается в техновечеринку.
Розенкранца с Гильденстерном выдрали, монологи вырезали, текст перекроили тремя переводами и ужали пятиактную трагедию до ста минут. На процессе Мейерхольда обвиняли в «формализме»; в двадцать шестом году формализм заменили фольгой, бананами и заклинанием из детской книжки — а обвинители точно так же уверены, что спасают великое искусство от варваров.
Народный артист вызывает конвой
Олег Евгеньевич Меньшиков — человек, безусловно, заслуженный, человек-легенда, человек-«Покровские ворота», человек, один взгляд которого в девяносто втором стоил дороже всего годового бюджета Театра Ермоловой в двадцать шестом, — этот самый человек семнадцатого мая сел перед камерой телефона, побагровел, как свёкла в борще патриота, и записал в запрещённую соцсеть видеообращение к нации, по сравнению с которым речи товарища Жданова о журналах «Звезда» и «Ленинград» выглядят как тост на свадьбе. «Театральная катастрофа!» — рубил Олег Евгеньевич. «Театр породил чудовище!» «Ни одной мысли — даже зарождение мысли отсутствует!» «Это КВН, причём сегодняшний, не лучших лет!» — и на этом месте хотелось спросить: Олег Евгеньевич, голубчик, а вы что, регулярно смотрите КВН? Разбираетесь в его винтажах? У вас есть любимая команда?
Но некогда, потому что дальше пошло главное — густое, жирное, с хрустом: «Глупость, скудоумие и слабоумие должны наказываться по закону!» По закону, Карл. За режиссуру. Худрук государственного театра, публично, матом, в запрещённой соцсети предлагает уголовную ответственность за то, что молодой режиссёр поставил Шекспира не так, как нравится Олегу Евгеньевичу. «Молодая режиссура усвоила только три слова: "Я так вижу"!» — негодовал Меньшиков; между тем ещё в шестьдесят четвёртом судья Савельева на процессе Бродского задавала точно тот же вопрос: «Кто вам сказал, что вы поэт?» — и тоже была уверена, что без справки из месткома заниматься искусством запрещено. Бродский ответил: «Я думал, это от Бога», — отсидел пять лет в ссылке и получил Нобелевскую премию. Судья Савельева осталась в истории анекдотом. Олег Евгеньевич, судя по траектории, уверенно движется к тому же виду бессмертия.
А ведь Меньшиков — единственный из всей обвинительной бригады, кто реально сидел в зале. Он видел, ему не понравилось — это его святое право. Но между «мне не понравилось» и «наказать по закону» — пропасть размером ровно в расстрел Мейерхольда, и Олег Евгеньевич эту пропасть перемахнул одним прыжком, не моргнув, не запнувшись и, кажется, даже не заметив, что приземлился по ту сторону.
Клавдий выписывает рецепт
И тут встаёт Максимов. Двадцать восемь лет, челюсть маньяка из «Фишера», повадки дворового из «Слова пацана», в послужном списке — серийный убийца Головкин и казанская братва, то есть человек, которого Меньшиков в своём Театре Ермоловой не пустил бы дальше гардероба, — и вот Максимов заходит под пост народного артиста, где Олег Евгеньевич исходит желчью, клокочет, требует уголовных статей и законодательного возмездия за фольгу, — заходит и оставляет комментарий, от которого у всего русского театрального сообщества отвисает нижняя челюсть до партера: «Очень хорошая добавка — "Магний B6". Примите две таблетки за 30–40 минут до сна. Очень помогает. Здоровья вам!»
Народный артист, худрук, человек, которого в девяностые носили на руках, — а ему в ответ фармацевтическая листовка, и даже без восклицательного знака в конце. Не «простите, мы исправимся», не «вы не поняли замысел», не «давайте обсудим за чаем» — нет: магний, две штуки, на ночь, с водичкой, и не нервничайте, дедушка, вам вредно. Хамство? Чистейшей воды. Но хамство такого хирургического калибра, что ему хочется аплодировать стоя, — потому что за одну аптечную фразу Максимов сказал Меньшикову ровно то, что вся театральная Москва думала, но боялась произнести вслух: успокойся.
Товарищ с завода, книгу не читавший
Дмитрий Анатольевич Певцов — бывший романтический идол «Ленкома», от которого в девяностые у публики плавились не только сердца, но и остатки здравого смысла, — ныне превратился в сурового смотрителя культурного гастронома с просроченными консервами морали на полках. Из кресла первого зампреда комитета Госдумы по культуре он обозревает отечественное искусство с видом человека, который давно перепутал театр с санитарной инспекцией, а режиссуру — с уголовным делом. Спектакль «Гамлет» Дмитрий Анатольевич не видел, видеть не собирался и честно признался в этом публике, словно речь шла о пропущенной серии мыльной оперы, а не о работе, за которую ему платят из государственного буфета. Это даже не «Пастернака не читал, но знаю что это говно» — это уровнем выше, это «Пастернака не читал, но точно знаю, что это порно».
Но отсутствие знакомства с предметом нисколько не помешало вынести приговор: спектакль требует цензуры, контроля и окрика сверху. А затем прозвучала реплика, достойная гранитной доски в думском фойе между турникетом и кофейным автоматом: «Если сделать порнографический спектакль, билеты можно продавать ещё дороже, так что цена ни о чём не говорит». И тут на арену вышел настоящий знаток жанра. Единственный человек в истории российского парламентарного кабаре, который сумел сравнить МХТ имени Чехова с борделем, не заглянув ни в один из этих объектов, — и произнёс это с уверенностью мэтра подпольного варьете.
Даже товарищ Жданов, громивший Ахматову и Зощенко, хотя бы делал вид, что знаком с текстами. Рабочие «Серпа и Молота», ругавшие Пастернака, могли сослаться на то, что роман невозможно было достать. У Певцова театр — в двадцати минутах от Госдумы, билеты в открытой продаже, должность обязывает хотя бы дойти до зала. Но Дмитрий Анатольевич твёрдо стоит на принципах нового государственного цирка: смотреть не обязан, понимать не намерен, зато запрещать — готов немедленно. Оркестр играет туш, занавес ползёт вниз, а публика всё ещё аплодирует этому шоу мутных кубышек и картонной нравственности.
Попкороль, д'Артаньян и вдова из партера
И тут собрание, и без того напоминавшее банкет в сумасшедшем доме, где вместо шампанского разливают скипидар, окончательно съехало с рельсов, потому что из буфета, расталкивая официантов локтями в стразах Сваровски, на арену ворвался Филипп Бедросович Киркоров — человек, который к Шекспиру имеет такое же отношение, как шаурма к высокой кухне, спектакль тоже не видел, но на премии RU.TV, между вручением статуэтки и фонтаном из конфетти, объявил Певцова «сбитым лётчиком», «гнилым завистником» и предложил решить вопрос кулаками: «Набей морду, если не нравится», — с выражением человека, защищающего мировую драматургию между куплетами. Певцов ответил с достоинством дирижёра, которому в оркестровую яму швырнули дохлую кошку: «Не знаю, кто это», — и этот обмен репликами, достойный коммунальной кухни на Петроградской стороне, немедленно затмил сам спектакль, о котором ни один из участников перепалки даже не вспомнил.
Через одиннадцать дней из Петербурга, куда новости, видимо, до сих пор доставляют почтовой каретой, подтянулся Боярский — произнёс слово «чумка» с интонацией ветеринара над бродячей собакой, добавил «в фольге ходит, сбоку бантик» и удалился, явно считая гражданский долг выполненным. Следом на арену выступила Поргина, вдова Караченцова, которая, не утруждая себя просмотром, предложила публике вообразить Наташу Ростову в образе секс-работницы — и добавила в дискуссию тот мазок безумия, после которого полотно стало не отличить от «Герники».
Годами эта публика не открывала рта без отмашки. А тут залаяла вся псарня разом — дружно, в одну ноту, будто кто-то за кулисами великого балагана нажал кнопку и выпустил всех артистов на манеж одновременно.
Кто спустил свору с поводка
Но в этом концерте по заявкам куда любопытнее не солисты, а дирижёр, которого нет в программке. За каждым выступлением — одна интонация, один поворот головы, одна убеждённость провинциального конферансье, решившего, что именно он назначен хранителем нравственного буфета, — и если прислушаться, из каждого рта звучит не собственный голос, а знакомый баритон «Бесогона», который много лет объяснял стране, кого любить, кого травить и чем духовная скрепа отличается от дверной ручки. Никита Сергеевич пока молчит — но его тишина слышнее любого крика, потому что хор, запевший так стройно и так одновременно, без капельмейстера не поёт и без дрессировщика на манеж не выходит, а без команды «фас» годами лежит у ноги, поскуливая в подушку.
А если отойти и посмотреть на всё это великолепие как на меню — обнаруживается, что кухня не менялась со времён общепита, только вывеску перевесили. В сороковом Мейерхольда расстреляли за то, что он «так видел», — блюдо подали горячим, прямо из подвала. В сорок шестом Жданов размазал Ахматову и Зощенко с трибуны, как дешёвый паштет по казённой тарелке, — не попробовав, но уверенный, что несъедобно. В пятьдесят восьмом целый завод подписал, что Пастернак — отрава: «Не читал, но знаю что это говно», — отзыв ресторанного критика, судящего по запаху из-под двери. В шестьдесят четвёртом судья спросила Бродского «кто вам сказал, что вы поэт?» — потребовала лицензию на право готовить, и когда повар ответил «я думал, это от Бога», выписала пять лет ссылки вместо звезды Мишлена. И вот двадцать шестой год: Меньшиков требует закрыть кухню, Певцов вызывает санэпидемстанцию, не заходя в зал, а Киркоров бьёт посуду в буфете, куда его никто не звал.
Восемьдесят шесть лет, одна страна — и один и тот же рефлекс. Собрание ни разу не было распущено — сменились микрофоны, скатерти и меню, а поваров по-прежнему расстреливают, ссылают и освистывают за одно преступление: они так видят.
Касса закрыта, оркестр свободен
А теперь — тишина и простая арифметика. У МХТ имени Чехова есть худрук, и зовут его Константин Хабенский, и это он, а не Меньшиков, не Певцов, не Боярский и уж тем более не Киркоров, решает, что подавать в этом ресторане и по какому рецепту. Хорош ли «Гамлет», съедобен ли, на месте фольга или лишняя — решать тому, кто купил билет, сел в кресло и досмотрел до финала, а не тому, кто стоит на улице с плакатом «Закрыть кухню!», заглядывая в окно и принюхиваясь к чужому ужину с видом оскорблённого санинспектора.
Билеты разлетелись за часы. Двести тысяч за партер на перепродаже — столько этот манеж не собирал со времён «Вишнёвого сада» с Табаковым. Зритель проголосовал кошельком, ногами и тем единственным органом, за полное неимение которого у осуждающих и случился весь этот балаган: собственными глазами. А народным артистам, депутатам Госдумы, попкоролям в стразах Сваровски, вдовам из партера и прочим артистам цензурного кабаре — двадцативосьмилетний Клавдий из «Слова пацана» уже всё сказал, коротко и с фармацевтической точностью: магний, две таблетки, на ночь, с водичкой.
Не суйте свой поганый рот в калашный ряд. Гамлет катается на роликах по сцене Художественного театра — и ему абсолютно глубоко плевать на вас!
