«Некрономикон» — это книга, которой не существует, и именно поэтому она убила больше людей, чем иной реальный манифест. Гримуар безумного араба Абдула Альхазреда, якобы написанный в восьмом веке, содержащий заклинания для призыва Древних богов и тайны, от которых человеческий разум трескается как скорлупа — всё это от первой до последней буквы выдумал Говард Филлипс Лавкрафт, нервный затворник из Провиденса, штат Род-Айленд, человек, боявшийся холода, моря, чужаков и собственных сновидений. Он умер в 1937 году, в сорок шесть лет, от рака, в нищете, практически забытый, питавшийся последние годы консервированной фасолью и мороженым — потому что на большее денег не было, а гордости было слишком много.
И вот что интересно: Лавкрафт придумал свой «Некрономикон» как литературный приём, как пугало для рассказов о космическом ужасе, как цитату из книги, которую невозможно процитировать, потому что её нет. Он даже составил шуточную «историю» этого гримуара — когда переведён на латынь, когда сожжён папой Григорием, сколько экземпляров осталось в мире. Всё это была игра, мистификация для своих, подмигивание читателю из тёмного угла.
А потом игра кончилась.
В 1979 году в калифорнийском суде прокурор с лицом человека, который видел всё и не удивляется уже ничему, зачитывал показания серийного убийцы Родни Алькалы. Среди прочего бреда там была фраза, от которой журналисты в зале подались вперёд: обвиняемый утверждал, что «следовал указаниям книги». Книги, которую изъяли при обыске. Книги в чёрном переплёте с золотым тиснением. Книги под названием «Некрономикон». Да-да, той самой — выдуманной, несуществующей, литературной шутки мёртвого писателя из Провиденса.
И это был не первый случай, и даже не десятый.
За сто лет эта несуществующая книга всплывала в семнадцати уголовных делах по обе стороны Атлантики. Три самоубийства с предсмертными записками, где цитировался «Альхазред». Поджог библиотеки в Буэнос-Айресе, где хранился «редкий экземпляр» — то есть очередная подделка, но поджигатель об этом не знал и знать не хотел. Восемь человек, бравшихся «переводить» или «восстанавливать» текст гримуара, умерли при обстоятельствах, которые страховые компании квалифицируют как «статистически аномальные», а газеты — как «проклятие».
Газеты вообще любят слово «проклятие», оно хорошо смотрится в заголовках.
Но вот какая штука: иногда литература перестаёт быть метафорой. Иногда выдумка обрастает верующими, толкователями, фанатиками — и тогда за неё начинают платить живые люди. Настоящей кровью, настоящим безумием, настоящими сроками в настоящих тюрьмах.
Лавкрафт умер бы от смеха, если бы узнал. Или от ужаса. Впрочем, учитывая его биографию — скорее всего, от того и другого одновременно.
Литературная шутка, написанная слишком убедительно
Говард Филлипс Лавкрафт был человеком, который панически боялся холода, морепродуктов, современной архитектуры, иностранцев, женщин и собственного отражения в зеркале — но при этом зарабатывал на жизнь тем, что пугал других. Такая вот ирония судьбы: невротик из Провиденса, не способный без содрогания войти в итальянский ресторан, стал отцом космического ужаса в мировой литературе. Видимо, чтобы хорошо писать о страхе, нужно бояться вообще всего, включая спагетти.
В 1924 году этот человек — тощий, длиннолицый, с подбородком, уходящим в шею, как у испуганной черепахи — сидел в своей комнатке, обложенный дешёвыми журналами и недоеденным мороженым, и придумывал очередной рассказ под названием «Пёс». Рассказ был про двух идиотов, которые раскопали могилу и нашли там амулет, после чего их, разумеется, сожрало нечто невидимое — фирменный лавкрафтовский финал, где зло побеждает, добро страдает, а читатель в недоумении листает страницу, проверяя, нет ли продолжения. И вот в этом рассказе Лавкрафту понадобилось на что-то сослаться. На какой-то источник, на какую-то книгу, где написано про амулет. Можно было выдумать название и забыть. Можно было написать «древний манускрипт» и не уточнять.
Но Лавкрафт был Лавкрафтом, а значит — маниакальным занудой с энциклопедическим складом ума и острой потребностью в деталях.
Он выдумал «Некрономикон».
Название он собрал из греческих корней: «некро» — мёртвый, «номос» — закон, «эйкон» — образ. Получилось что-то вроде «Книга образов мёртвых законов» или «Книга о мёртвых именах» — сам Лавкрафт объяснял по-разному, в зависимости от настроения и собеседника. Звучало солидно, звучало зловеще, звучало как что-то, что может лежать в подвале Ватикана рядом с пыльными папками на Галилея.
И дальше началось самое интересное.
Любой нормальный писатель остановился бы на названии. Но Лавкрафт, этот гений занудства, этот Наполеон бесполезной детализации, взялся за дело всерьёз. Он не стал писать книгу — боже упаси, это же надо выдумывать заклинания, ритуалы, философию, а у человека нервы и так ни к чёрту. Он написал историю книги. Её биографию. Её библиографическую карточку, будь она неладна.
«Некрономикон», сообщал Лавкрафт в рассказах и письмах друзьям, был создан около 730 года нашей эры безумным арабом по имени Абдул Альхазред. Оригинальное название — «Аль-Азиф», что означает ночное стрекотание насекомых, которое арабы считали голосами демонов. Альхазред, по легенде, провёл десять лет в аравийской пустыне, нашёл руины города, построенного до людей, выучил язык существ, которые жили до людей, и записал всё это в книгу — после чего был средь бела дня, при свидетелях, разорван на части невидимым чудовищем. Такой вот производственный травматизм в сфере оккультных наук.
В 950 году книгу перевёл на греческий некто Теодор Филет из Константинополя. В 1228-м — на латынь Олаус Вормий. В 1232 году папа Григорий IX запретил оба перевода, что, как известно, для книги равносильно рекламной кампании с бюджетом в миллион. Греческий оригинал сгорел. Латинский напечатали в Германии и Испании. Арабский потерялся ещё в Средневековье. Экземпляры, по слухам, хранятся в Британском музее, в библиотеке Мискатоникского университета и ещё в паре мест, куда вас точно не пустят.
Мискатоникский университет, уточним на всякий случай, находится в городе Аркхэм. Города Аркхэм не существует. Это как если бы вы искали в Яндекс.Картах Хогвартс — и примерно с тем же результатом.
Но вот в чём фокус: папа Григорий IX — существовал. Олаус Вормий — существовал, был такой датский антиквар, умер в 1654 году, Лавкрафт нагло украл его имя для своей мистификации. Британский музей — стоит на месте, можете проверить. И когда читатель 1930 года, без интернета, без Википедии, без возможности за три секунды отличить факт от вымысла — когда этот читатель видел в тексте настоящего папу, настоящего учёного и настоящий музей, у него не было никаких оснований сомневаться в книге. Она торчала среди реальных объектов как единственный элемент, который нельзя проверить. А то, что нельзя проверить — в это верят охотнее всего.
Лавкрафт сделал гениальную вещь: он не написал книгу, он написал дыру в форме книги. Пустоту с биографией. Справку на объект, который отсутствует. И эта пустота оказалась убедительнее любого текста, потому что читатель заполнял её сам — своими страхами, своими фантазиями, своей неизлечимой человеческой тягой к запретному.
Лавкрафт, конечно, понимал, что делает. В письмах он хихикал над читателями, которые писали в редакцию с вопросом, где достать «Некрономикон». Он отвечал им вежливо и уклончиво, он наслаждался игрой, он подмигивал из-за занавеса — тощий, нищий, больной человек, которому так редко удавалось над кем-то посмеяться.
Он не учёл одного.
Читатель не обязан понимать, что это игра. Читатель не подписывал контракт. Читатель видит закрытую дверь с табличкой «Не входить» — и некоторые читатели воспринимают такую табличку как личное оскорбление. Как вызов. Как приглашение достать лом.
И вот когда такой читатель — с ломом наперевес и безумием в глазах — начинает искать книгу, которой не существует, случается кое-что неприятное.
Он её находит.
Газетная заметка о переводе, которого не существовало
В 1934 году калифорнийская газета «Голливуд Ситизен-Ньюс» — издание, которое сегодня не помнит никто — напечатала крошечную рецензию между рекламой зубного порошка и сплетнями о разводе очередной старлетки. Рецензент сообщал о выходе нового перевода «Некрономикона», выполненного доктором Джоном Ди, знаменитым елизаветинским алхимиком и придворным астрологом. Перевод неполный: доктор Ди вырезал несколько глав, сочтя их слишком опасными для неподготовленного читателя — те самые главы с ритуалами призыва Древних богов.
Доктор Ди существовал — был такой человек, разговаривал с ангелами через хрустальный шар, умер в 1609 году в нищете, что характерно для людей его профессии. «Некрономикон» он не переводил, потому что переводить было нечего.
Но заметка вышла. В настоящей газете. И её прочитали настоящие люди.
До этого момента «Некрономикон» жил только в бульварных журналах со страшными рассказами — «Weird Tales» и прочей макулатуре с полуголыми женщинами на обложках, убегающими от щупальцевых чудовищ. Там всё было выдумкой: и щупальца, и женщины, и проклятые книги. Читатель это понимал.
А газета — другое дело. Газета — это факт. Газета — это серьёзные люди, которым платят за правду. Так думал средний американец, не знавший ещё, что журналисты — такие же люди, как все, только с дедлайнами и печатным станком, что рецензент может быть другом автора, что вся заметка — шутка для своих, подмигивание от одного лавкрафтовского фаната другому.
И вот здесь миф совершает прыжок. Из литературы — в журналистику. Из «придуманного» — в «то, о чём пишут». Как вирус, перескакивающий с летучих мышей на людей.
Один человек прочитал и подумал: значит, книга есть. Другой услышал и решил поискать. Третий написал запрос в библиотеку — и библиотекарь, ничего не знавший о Лавкрафте и шутках калифорнийских рецензентов, добросовестно пообещал уточнить у коллег.
Лавкрафт наблюдал за этим с мрачным удовольствием. Письма от читателей становились всё безумнее: одни спрашивали, где купить книгу, другие утверждали, что видели её своими глазами, третьи описывали ритуалы с такими подробностями, словно выполняли их лично. Эти письма он складывал в отдельную папку — напоминание, что человеческое безумие не художественное преувеличение, а статистическая норма.
Книга перестала быть литературным приёмом и стала фактом, о котором пишут. А факты живут своей жизнью, размножаются и ищут людей, готовых в них поверить.
И находят. Всегда находят.
Маркетинг, и ничего личного
В 1973 году нью-йоркское издательство «Owlswick Press» выпустило «Al Azif» — тот самый арабский оригинал «Некрономикона», якобы утерянный в Средневековье. Восемьдесят страниц убористого текста на языке, который выглядел как арабский, если смотреть издалека и не знать арабского. Тираж 348 экземпляров, цена как за хороший ужин, раскупили за неделю. Текст был бессмыслицей — художник просто нарисовал закорючки. Но издатели продавали не текст, они продавали легенду.
На задней обложке — предупреждение: не рекомендуем переводить. Трое учёных, пытавшихся расшифровать оригинал, столкнулись с «необъяснимыми обстоятельствами». Один уехал в монастырь, другой попал в психиатрическую клинику, третий умер от сердечного приступа. Имена не назывались, клиника не уточнялась, монастырь — где-то в Европе. Никто из этих людей не существовал. Но кто будет проверять? Кто позвонит в нью-йоркские психушки с вопросом «не лежит ли у вас переводчик арабского гримуара»?
Легенда была неопровержима, потому что неконкретна. И она работала.
К 1980 году на рынке — шесть разных «Некрономиконов», каждый с историей о проклятии. У каждого издателя свои мертвецы, свои безумцы, свои исчезновения. Один переводчик якобы выбросился из окна с запиской на неизвестном языке, другой пропал в Мексике, третий ослеп после тринадцатой главы. Тринадцатой главы не было ни в одном издании — вырезали, потому что опасно.
Издатели поняли простую вещь: текст не имеет значения. Можно напечатать телефонный справочник арамейским шрифтом — и он будет продаваться, если на обложке написать, что предыдущий владелец умер при загадочных обстоятельствах. Страх — товар, проклятие — маркетинг, смерть переводчика — пресс-релиз.
Никто не умирал. Никто не сходил с ума. Всё выдумка — но напечатанная как факт, на настоящей бумаге, в настоящих книгах рядом с энциклопедиями. Проклятие стало жанром, шаблоном, который каждый издатель заполнял своими мертвецами — как Mad Libs для некромантов.
Лавкрафт к тому времени тридцать лет лежал в могиле. Он не узнал, что его шутка стала индустрией, его выдуманная книга породила десятки реальных, его несуществующие мертвецы обросли несуществующими мертвецами в квадрате. Впрочем, он бы оценил иронию: человек, боявшийся всего на свете, после смерти стал источником страха для миллионов — и неплохим источником дохода для тех, кто умеет этот страх упаковывать.
Как печатали «настоящий» Некрономикон
К восьмидесятым рынок «Некрономиконов» расслоился как советская колбаса: для народа, для интеллигенции, для тех кто при деньгах.
«Научный» псевдоперевод — со сносками, ссылками на шумерские таблички, с автором-«доктором» в очках и с бородой. Самый наглый — «Некрономикон» Саймона, 1977 год: анонимный жулик смешал настоящую вавилонскую мифологию с лавкрафтовскими богами, назвал это «халдейским оригиналом» и продал миллионным тиражом. До сих пор стоит между Кроули и Блаватской — в компании, от которой Лавкрафт, ненавидевший оккультистов как тараканов, вращается в гробу со скоростью турбины.
Арт-объект — кожаный переплёт, латунные застёжки, иллюстрации, от которых хочется вымыть руки. Тираж — двадцать штук, цена — месячная зарплата, покупатель — человек, которому важно не читать книгу, а владеть ею. Показать гостям после третьего бокала, насладиться нервным смехом.
Массовый гримуар — покетбук с пентаграммой, «настоящие ритуалы», предупреждение «не выполнять без подготовки». Для подростков, желающих напугать маму, и взрослых, так и не переставших быть подростками. Именно эти книги потом находили копы в вещах самоубийц, именно их цитировали на судах как «сатанинскую угрозу молодёжи».
Три рынка, три аудитории, один механизм: людям нужно, чтобы книга существовала. Не «интересно бы почитать» — нужно, как доказательство, что мир не скучен, что тайны есть, что за дверью с табличкой «Не входить» — не кладовка с вёдрами.
«Некрономикон» продаёт не текст, а статус. Владеешь — значит смельчак, значит избранный, значит не такой как все. Что внутри написано — плевать, можно не открывать. Главное — корешок на полке, главное — «у меня есть, а у тебя нет».
Издатели доили это с цинизмом табачных корпораций. Каждое новое издание — «полнее», «опаснее», «ближе к оригиналу». Предыдущее автоматически устаревало, становилось безопасным, то есть бесполезным. Покупай новое. Покупай настоящее. Покупай то, от чего прошлый владелец сошёл с ума — а ты, может, выдержишь, ты ведь особенный.
Когда книга стала уликой
В 1996 году в Род-Айленде — том самом штате, где Лавкрафт прожил всю жизнь и где лежит в земле — шестнадцатилетний Джейсон Масси зарезал двух человек. На суде прокурор зачитывал его дневник: цитаты из «Некрономикона», рисунки пентаграмм, имена Древних богов. Эксперт-психолог, взрослый человек с дипломом, объяснял присяжным, что обвиняемый «попал под влияние оккультной книги». Присяжные кивали. Они слышали про эту книгу. Они знали, что она опасная.
Никто в зале не поднял руку и не сказал: книга выдумана писателем-фантастом для дешёвых журналов.
Это было бы неуместно. Это испортило бы нарратив.
Девяностые — золотой век сатанинской паники в Америке. Взрослые люди с высшим образованием всерьёз обсуждали сети сатанистов, похищающих детей для ритуалов. Ток-шоу приглашали «выживших жертв культов». Прокуроры строили карьеры на делах о «ритуальном насилии», где не было ни одного доказательства, кроме показаний детей, надрессированных психологами.
«Некрономикон» вписался идеально.
1994 год, Флорида. Группа подростков, называвших себя «вампирами», убивает родителей одного из участников. В вещах — покетбук «Некрономикона», тот самый, за три доллара, с пентаграммой на обложке. Газеты захлёбываются: «Книга смерти», «Библия сатанистов», «Руководство к убийству». Что в книге написано? Неважно. Там что-то про ритуалы — этого достаточно.
1995 год, Италия. Группа «Зверей Сатаны» — наркоманы, психопаты, клинические идиоты — убивает троих человек. В доме находят «Некрономикон» в итальянском переводе. Прокурор на процессе потрясает книгой как уликой. Эксперты объясняют, что «данный текст содержит инструкции по человеческим жертвоприношениям». Никаких инструкций там нет — но кто полезет проверять, это же книга про зло, там наверняка ужасы.
Суд — машина, которая перерабатывает хаос в объяснения. Присяжным нужна причина. «Почему этот мальчик зарезал соседа?» — вопрос, на который ответ «потому что шизофрения» не удовлетворяет, а ответ «потому что злая книга» — удовлетворяет. Книга — понятно. Книга — враг. Книгу можно запретить, сжечь, убрать с полок, сделать что-то осязаемое. Шизофрению не сожжёшь.
И вот прокуроры, журналисты, эксперты — взрослые институты с печатями и полномочиями — начинают использовать выдуманную книгу как объяснение реального зла. Не метафору. Не иллюстрацию. Объяснение. «Он убил, потому что начитался». «Она покончила с собой под влиянием текста». «Они — жертвы проклятого гримуара».
Фикция становится доказательством. Литературная шутка мёртвого невротика — вещдоком в папке с делом.
Лавкрафт придумал книгу, которая сводит с ума тех, кто её читает. Он не учёл, что сойти с ума можно и не читая — достаточно поверить, что она существует.
Что происходит, когда люди хотят, чтобы выдумка была правдой
Почему «Некрономикон»? Выдуманных книг — вагон: Борхес выдумывал, Эко выдумывал, каждый второй фэнтезист клепает гримуары пачками. Никто не режет людей ради библиотеки Гэндальфа, никто не ищет в букинистических «Книгу песка». Почему эта?
Потому что Лавкрафт случайно изобрёл вечный двигатель для идиотов.
Фокус простой: книга обещает тайное знание — но не существует. Реальную книгу можно купить, прочитать, обнаружить, что там сорок страниц воды и три заклинания, которые не работают, швырнуть в стену, протрезветь. С несуществующей книгой этот номер не пройдёт. Она всегда идеальна. Всегда где-то там, за горизонтом. Всегда обещает больше, чем любой реальный текст способен дать. Не книга — морковка перед носом осла, и осёл бежит до инфаркта.
Тайное знание — штука посильнее любого запрещённого вещества. Вещество хотя бы отпускает к утру. А ощущение избранности — это навсегда, это не лечится, это диагноз. Ты больше не Вася из Саратова с ипотекой и женой, которая пилит за немытую посуду. Ты — знающий. Ты видел изнанку. Ты прикоснулся к запретному, пока остальные бараны смотрели сериалы. А что изнанка пока выглядит как покетбук за три доллара — это временно. Настоящий «Некрономикон» ещё впереди. Его прячут. Но ты найдёшь. Ты ведь особенный.
Человек покупает одно издание — мало. Другое — ближе, но не то. Третье — «редкое». Четвёртое — «с тех самых складов». Пентаграммы на стене множатся как тараканы. Имена выдуманных богов — в ежедневнике между «купить молоко» и «позвонить маме». Форумы, чаты, единомышленники, такие же знающие с горящими глазами. Вчера — читатель. Сегодня — адепт. Послезавтра — фигурант, и следователь листает дневник с лицом человека, нашедшего в супе что-то живое и многоногое.
Но книга не виновата. Книга — спусковой крючок, а крючок сам по себе не убивает, нужны ещё пистолет, патрон и палец. Тот, кто режет соседей «во имя Ктулху», резал бы во имя Сатаны, инопланетян, говорящего хомячка — нож один, этикетки разные. Газетам удобнее винить книгу: красиво, понятно, в заголовок влезает. «Шизофрения плюс нищета плюс развалившаяся психиатрия» — не влезает, да и поджечь нечего, в камеру не покажешь.
Лавкрафт боялся безумия всю жизнь — насмотрелся на родителей. Писал о нём, чтобы держать на расстоянии. После смерти его тексты стали магнитом для падающих — не потому что толкают, а потому что падающему нужно за что-то ухватиться.
«Некрономикон» — отличная ручка. Кожаная, с золотым тиснением, приятно лежит в ладони.
Что она приделана к люку над пропастью — написано мелким шрифтом. А мелкий шрифт, как известно, никто не читает.
Суды, товарные знаки и юридическая тень
В 1979 году американский издатель подал в суд на другого американского издателя за нарушение авторских прав на «Некрономикон». Вдумайтесь: два взрослых человека, с адвокатами, портфелями и галстуками, в зале федерального суда выясняют, кому принадлежит книга, которой не существует, написанная арабом, которого не было, переведённая с языка, которого никто не знает. Судья, надо полагать, в перерыве вышел покурить и долго смотрел в стену.
Книгу нельзя прочитать — оригинала нет. Книгу нельзя процитировать — текста нет. Книгу нельзя идентифицировать — каждое издание выдумано с нуля. Но книгу можно отсудить, и это прекрасно характеризует человеческую цивилизацию.
К девяностым «Некрономикон» оброс юридической тенью плотнее иного реального бренда. Товарные знаки в США, Британии, Германии. Франшизные соглашения на использование названия. Лицензионные отчисления за слово, которое Лавкрафт придумал за пять минут между завтраком и обедом и ни цента с него не получил. Наследники Лавкрафта — точнее, компания Arkham House, которая выкупила права, — стригут купоны с пустоты, и юристы помогают.
Особенно хороши судебные документы. Адвокаты на полном серьёзе обсуждают «аутентичность перевода» книги, которую никто не писал. Эксперты дают показания о «канонических источниках» текста, который выдуман от первой до последней буквы. Один издатель утверждает, что его «Некрономикон» настоящий, а конкурента — подделка, и оба говорят это в зале суда, под присягой, с каменными лицами. Судья вынужден решать, чья выдумка выдуманнее.
Впрочем, логика есть. Подлая, но железная.
Книга не существует — значит, любое издание одинаково поддельно. А раз все подделки равны, побеждает тот, кто первый застолбил название. Не автор, не переводчик, не хранитель тайного знания — юрист. Всегда побеждает юрист. Это универсальный закон вселенной, и «Некрономикон» его только подтверждает.
Лавкрафт умер в нищете, не оставив ни цента. Он раздавал свои выдумки друзьям бесплатно, разрешал использовать имена богов, названия книг, всю свою мифологию — пожалуйста, берите, мне не жалко. Он не верил, что это чего-то стоит.
Сегодня за слово «Некрономикон» на обложке платят роялти. За право назвать компьютерную игру именем Ктулху — тоже. За упоминание Аркхэма в комиксе — отдельный чек.
Мёртвый нищий затворник, который боялся всего живого, после смерти стал торговой маркой с оборотом в миллионы. А книга, которую он выдумал чтобы пугать читателей дешёвых журналов, превратилась в юридическое лицо с правами, обязанностями и армией адвокатов.
Ктулху спит на дне океана. Юристы не спят никогда.
Проклятие не в книге, а в желании верить
Никого не убивал текст. Ни один человек на планете не умер от того, что прочитал «Некрономикон», — по той простой причине, что читать нечего. Все эти издания, переводы, гримуары с пентаграммами — макулатура, собранная жуликами из шумерских словарей и лавкрафтовских рассказов. Там нет заклинаний, которые работают. Там нет ритуалов, которые призывают. Там есть только буквы на бумаге, и буквы эти не опаснее инструкции к микроволновке.
Убивало другое. Желание, чтобы текст был больше, чем текст.
Желание, чтобы за словами пряталась сила. Чтобы мир оказался не скучной коробкой с ипотекой и понедельниками, а сценой, где идёт великая битва между светом и тьмой, и ты — ты, Вася, с тараканами на кухне, — ты в этой битве на стороне тьмы, а значит, ты не просто Вася, ты жрец, ты воин, ты избранный.
За это платили. За это сходили с ума. За это убивали.
Лавкрафт придумал «Некрономикон» как шутку, как литературный трюк, как отсылку для горстки друзей, которые читали те же журналы за пять центов. Он веселился, когда ему писали с вопросами, где купить книгу. Он и представить не мог, что через полвека его шутка станет религией для одних, оружием для других, алиби для третьих.
Религией — потому что вокруг «Некрономикона» выросли культы с иерархией, ритуалами, символами веры, совсем как у взрослых, только бог — выдуманный и автор известен.
Оружием — потому что именем книги убивали, и убийцам было удобно прятаться за «приказами Древних богов», а судам — списывать психопатов на «сатанинское влияние».
Алиби — потому что проще сказать «меня заставила книга», чем признать, что ты сам, своей головой, своими руками.
Самая тиражируемая книга в истории — та, которой не было. Её переводили с языков, которых нет. Её запрещали папы, которые о ней не слышали. Её искали в библиотеках, которые не понимали, что искать. Её продавали, покупали, коллекционировали, судились за неё, убивали ради неё — и каждый держал в руках пустоту, убедительно притворяющуюся книгой.
«Некрономикон» — это не гримуар. Это зеркало.
В нём каждый видит то, что хочет: тайное знание, избранность, оправдание, великое зло, великую силу, себя-настоящего. Зеркало не виновато в том, что показывает. Оно просто отражает смотрящего.
Иногда в него лучше не смотреть слишком долго.
Но это, как вы понимаете, никого никогда не останавливало.
