Март — традиционно тихий сезон на российском книжном рынке. Праздники закончились, весна еще не началась, издатели лениво вытаскивают из складов то, что не успели протолкнуть в декабре, а читатель после новогоднего марафона «купил — не прочитал» с опаской заглядывает в новинки. Но иногда среди этого осторожного книжного капустника попадаются книги, за которые, как минимум, не стыдно.
Не обязательно восторг. Не обязательно шедевр. Но хотя бы не тот литературный комбикорм, после которого хочется спросить издателя: «Вы это правда читали перед печатью?»
Мы выбрали пять российских книг, вышедших в феврале–марте, которые можно обсуждать без неловкости. И разумеется — разберем их так, как принято: без пиетета, без рекламного сахара и с той долей цинизма, которая обычно сопровождает любое знакомство с отечественным книжным рынком.
Владимир Сорокин — «Сказка»
Начнем с тяжелой артиллерии. Когда на горизонте появляется новая книга Владимира Сорокина, российская литературная среда автоматически делится на две категории: тех, кто пишет, что это «великий писатель современности», и тех, кто пишет, что он «уже не тот».
Правы, как обычно, обе стороны.
«Сказка» — текст небольшой, почти камерный. Если вспомнить раннего Сорокина, автора «Голубого сала» и «Нормы», можно ожидать жесткой сатиры, литературного трэша и экспериментов, от которых у филологов подергивается глаз. Но поздний Сорокин работает иначе.
Он стал… спокойнее. И это слово для части поклонников звучит почти как диагноз.
«Сказка» — не тот роман, который шокирует. Здесь нет разносных гротесков и издевательств над культурными кодами. Зато есть почти притчевый сюжет: мир после катастрофы, люди, которые пытаются жить среди обломков цивилизации, и тихая философия о том, что культура — вещь куда более хрупкая, чем кажется.
Книга построена на контрасте. С одной стороны — руины, деградация, распад. С другой — попытка сохранить человеческое. И это, пожалуй, самый неожиданный поворот в позднем Сорокине: он вдруг начал писать… гуманистически.
Конечно, без фирменной иронии не обходится. Но ощущение такое, будто автор сознательно убрал громкость. Раньше он бил читателя кувалдой. Теперь — говорит тихо.
Часть аудитории в ответ вздыхает: мол, раньше было смелее. Но есть ощущение, что Сорокин просто устал быть главным провокатором российской литературы.
И решил написать что-то вроде литературной медитации. Получилось, что удивительно, вполне читаемо. Даже для тех, кто раньше обходил его книги стороной.
Главная проблема «Сказки» — не в тексте, а в ожиданиях. Когда ты открываешь Сорокина, подсознательно ждешь скандала. А получаешь философскую притчу.
И сидишь, слегка растерянный.
Настасья Реньжина — «Последний паром Заболотья»
Современная деревенская проза — жанр, который сегодня существует примерно в том же состоянии, что и динозавры после падения астероида. Формально он есть. Фактически — почти исчез.
После классиков вроде Распутина и Астафьева деревня в российской литературе превратилась либо в ностальгический музей, либо в депрессивный хоррор. Либо «ах, как раньше пахло сеном», либо «все спились, дома сгнили, жизнь закончилась».
«Последний паром Заболотья» пытается пройти между этими двумя крайностями.
И это уже достижение. Реньжина пишет о северной деревне, которая постепенно вымирает. Молодежь уезжает, старики остаются, инфраструктура медленно превращается в археологический памятник.
Сюжет крутится вокруг семьи, чья судьба переплетается с судьбой самой деревни. Но главный герой здесь — время. Не катастрофическое, не драматическое. Медленное. То самое время, которое превращает живые места в географические воспоминания.
Книга работает на атмосфере. Здесь почти нет громких сюжетных поворотов, зато есть ощущение постепенного исчезновения мира. И это, честно говоря, гораздо сильнее любых драм.
Проблема современной прозы о деревне в том, что авторы часто пишут ее с высоты городского балкона. Реньжина, судя по тексту, знает материал изнутри.
Поэтому в книге нет ни этнографического восторга, ни привычного «русская глубинка — это ад». Здесь просто жизнь. Тихая, упрямая, иногда бессмысленная.
Если искать слабое место — это, пожалуй, структура. Роман местами расплывается, будто автору важнее настроение, чем сюжет. Но, честно говоря, в книге о вымирании деревни это даже логично.
Алексей Рачунь — «Гляден»
Если предыдущая книга — тихая северная река, то «Гляден» — это бутылка дешевого энергетика, выпитая в три часа ночи на вокзале провинциального города. Рачунь — человек из музыкальной среды, и это чувствуется. Его проза работает как панк-концерт: громко, хаотично и с ощущением, что сейчас что-нибудь взорвется.
«Гляден» — роман, в котором провинциальная реальность постепенно начинает сходить с ума. Мистика, бытовая грязь, странные персонажи, сарказм — все смешано в коктейль, который иногда напоминает раннего Пелевина, а иногда — галлюцинацию человека, который слишком долго смотрел на российскую глубинку.
Главная сила книги — энергия. Рачунь пишет с явным удовольствием разрушать привычные литературные конструкции. Его персонажи не ведут себя «как положено героям романа». Они ведут себя… как люди.
Иногда глупо. Иногда абсурдно. Иногда опасно. Проблема в том, что такой стиль быстро утомляет. Когда каждая сцена пытается быть странной, странность перестает работать.
Тем не менее «Гляден» — редкий пример современной российской прозы, которая не боится быть злой. Не грустной, не философской, а именно злой. И в эпоху бесконечных «душевных историй о людях» это почти освежает.
Емельян Марков — «Приглашение на роль»
Если предыдущая книга — панк, то «Приглашение на роль» — это театральный эксперимент, в котором зрителю предлагают одновременно смотреть спектакль и участвовать в нем.
Сюжет начинается довольно просто: герой получает предложение сыграть роль в загадочном театральном проекте.
Проблема в том, что постепенно становится непонятно, где заканчивается спектакль и начинается жизнь. Марков строит роман на старой, но всегда работающей теме: человек как актер.
Мы все играем роли. Мы все надеваем маски. Но что происходит, когда роль становится реальностью? Книга умная. Иногда даже слишком.
Интеллектуальная проза всегда ходит по тонкой грани между «интересно» и «автор демонстрирует эрудицию». Марков временами балансирует на этой грани довольно опасно. Но у романа есть важное достоинство — он действительно работает как литературная игра.
Читатель постоянно пытается понять: что из происходящего — часть спектакля, а что — настоящая жизнь. И иногда оказывается, что разницы нет.
Андрей Воронов-Оренбургский — «Андреевский флаг»
Исторический роман — жанр, который российские издатели любят так же, как телевизионные каналы любят бесконечные сериалы про следователей. Он стабильно продается.
Он понятен читателю. И он редко бывает по-настоящему хорошим. «Андреевский флаг» пытается доказать, что жанр еще не окончательно умер.
Это роман о русском флоте, офицерах, морских походах и человеческих судьбах на фоне большой истории. Тут есть все обязательные элементы: штормы, битвы, политические интриги и герои, которые пытаются сохранить честь в мире, где честь часто оказывается лишней роскошью.
Воронов-Оренбургский пишет в традиции старой приключенческой прозы. То есть без постмодернистских игр, без экспериментов с формой. Просто история.
И в этом, как ни странно, его сила. Современная литература иногда настолько увлекается экспериментами, что забывает о банальной вещи: читателю интересно, что будет дальше.
В «Андреевском флаге» это ощущение есть. Хотя, конечно, без слабых мест не обходится.
Персонажи иногда выглядят слишком правильными, а патриотическая интонация местами напоминает лекцию. Но на фоне бесконечных фэнтезийных циклов про магические академии исторический роман о флоте выглядит почти экзотикой.
Итог
Если честно, российская книжная новинка редко вызывает восторг. Чаще — осторожное одобрение. Но эти пять книг объединяет одна важная вещь: они хотя бы пытаются быть литературой.
Не контентом. Не фабрикой жанровых шаблонов. А именно литературой.
Сорокин пишет тихую философскую притчу.
Реньжина — медленный роман о исчезающей деревне.
Рачунь — злую и хаотичную прозу о провинциальном безумии.
Марков — интеллектуальную игру о театре и масках.
Воронов-Оренбургский — честный исторический роман.
И на фоне книжного рынка, где ежегодно выходят тысячи текстов, написанных по принципу «главное — чтобы быстрее», это уже выглядит почти роскошью. Да, ни одна из этих книг не перевернет литературу.
Да, у каждой есть проблемы. Но хотя бы не возникает того неприятного чувства, когда закрываешь книгу и думаешь: «А зачем это вообще было написано?»
