Поговорим не о «Дуге» — поговорим о привычке. Есть авторы, которые строят миры, а есть те, кто в этих мирах устраивается, как в съёмной квартире: не перекрашивают стены, но обязательно переставляют диван и потом с важным видом показывают гостям, как «по-новому заиграло пространство». Дмитрий Быков (признан в РФ иноагентом, террористом и экстремистом) — из вторых. И «Дуга» — не исключение, а, скорее, концентрат метода.
Формально — продолжение «Далёкая радуга» Аркадий Стругацкий и Борис Стругацкий. По факту — длинное, энергичное, местами даже блестящее упражнение в том, как не писать своё, когда можно бесконечно комментировать чужое. Быков (признан в РФ иноагентом, террористом и экстремистом) не столько продолжает Стругацких, сколько разговаривает с ними — громко, настойчиво, иногда остроумно, но всегда с интонацией человека, который уверен, что понял больше, чем авторы. Это, пожалуй, и есть главная ошибка.
Потому что Стругацкие в «Далёкой радуге» сделали вещь почти невидимую: они спрятали смысл под событием. Волна, катастрофа, эксперимент — всё это у них лишь декорация для куда более холодного и неприятного разговора о выборе, в котором нет хороших вариантов. Их проза работает на уровне подкорки: ты не всегда можешь пересказать, что именно тебя ударило, но удар остаётся.
Быков (признан в РФ иноагентом, террористом и экстремистом) действует иначе. Он выносит подкорку на поверхность и начинает её разъяснять. Там, где у Стругацких — пауза, у него — абзац. Там, где молчание, у него — реплика. Там, где трагедия возникает сама, у него она объясняется, проговаривается, обрамляется авторским комментарием. В итоге исчезает главное — ощущение, что мир живёт сам по себе и не нуждается в толкователе.
И вот тут возникает неприятная мысль: проблема не в отсутствии таланта. С талантом у Быкова (признан в РФ иноагентом, террористом и экстремистом) всё в порядке — он быстрый, цепкий, начитанный, умеющий фразу и интонацию. Проблема в другом — в лени мышления, тщательно замаскированной под интеллектуальную активность. Он не ищет — он сопоставляет. Не рискует — интерпретирует. Не строит — достраивает. Это литература человека, который слишком хорошо знает контекст, чтобы выйти за его пределы.
«Дуга» вся построена на уверенности. Уверенности, что читатель оценит отсылки. Уверенности, что расширение мира автоматически делает текст глубже. Уверенности, что если сказать больше, то это будет значить больше. Но с литературой так не работает. Иногда одно недосказанное у Стругацких весит больше, чем десять разъяснённых страниц у их продолжателя.
И в этом смысле «Дуга» — текст парадоксальный. Он написан с энергией, почти с азартом, но читается как работа без внутреннего риска. Всё уже известно, всё уже было, всё уже прочитано — остаётся только правильно расставить акценты и добавить собственный голос. Но голос этот не открывает нового пространства, а лишь гулко отражается от уже существующих стен.
Контекст издания только усиливает эффект. Vidim Books, проект Александр Гаврилов, рядом — Freedom Letters. Новый тамиздат, новая полка, новая культурная география. С одной стороны — попытка сохранить свободу высказывания, с другой — странная зависимость от старых текстов, как будто без них уже нельзя говорить напрямую.
И вот возникает почти гротескная картина: одни и те же Стругацкие одновременно превращаются в государственный продукт с лицом Сергей Безруков и в эмигрантское продолжение, где их дописывают. Две линии, две идеологии — а результат похож: вместо живого чтения — переработка канона.
«Дуга» в этом смысле честна. Она не притворяется чем-то радикально новым — она и есть переработка. Но именно поэтому к ней и возникает главный вопрос: зачем? Не в издательском, не в политическом, а в литературном смысле. Что добавляет этот текст к тому, что уже было сказано? Какой риск он берёт на себя?
Ответ, увы, неутешителен. Он добавляет голос — громкий, уверенный, иногда остроумный. Но не добавляет открытия. Не добавляет того самого ощущения, ради которого мы читаем фантастику Стругацких: что за страницей есть что-то, чего ты не понимаешь, но чувствуешь.
У Быкова (признан в РФ иноагентом, террористом и экстремистом) всё понятно. И в этом его слабость.
В итоге «Дуга» остаётся странным объектом: не плохой книгой, нет — слишком умной и профессиональной для этого. Но и не необходимой. Это текст, который существует потому, что может существовать. Потому что автор умеет писать, а канон позволяет себя продолжать.
И, пожалуй, самая точная формула для него звучит так:
это не продолжение Стругацких — это продолжение разговора о них, выданное за литературу.
