В русской литературе есть один безотказный приём, работающий со времён, когда Пушкин ещё не успел остыть на Чёрной речке. Найденная рукопись. Записки покойника. Дневник из тайника. Пушкин откопал Белкина, Гоголь — пасечника Рудого Панька, Булгаков похоронил и воскресил «Мастера», Умберто Эко нашёл манускрипт на блошином рынке в Буэнос-Айресе. Литературный приём проверенный, почтенный, с благородной патиной — как серебряный портсигар в антикварной лавке. Но все эти господа, при всём к ним уважении, были любители. Дилетанты, если хотите. Потому что в 2012 году на бывшей генеральской даче в Архангельском нанятые рабочие начали ломать стену гаража — и оттуда, из-за штукатурки и кирпичной кладки, вывалились два чемодана, набитых тетрадями, блокнотами и пожелтевшими машинописными листами. Это были тайные дневники Ивана Александровича Серова — первого председателя КГБ СССР, начальника ГРУ, генерала армии, Героя Советского Союза и одного из самых информированных людей двадцатого века. Чемоданы пролежали в стене двадцать два года — с момента смерти хозяина в 1990-м.
Остановитесь на секунду. Вдумайтесь.
Юрий Андропов — председатель КГБ, будущий генсек, человек, который знал всё обо всех, — охотился за этими записями при жизни Серова. В 1971 году он докладывал в ЦК, что бывший председатель что-то пишет, использует записные книжки, и это вызывает тревогу. На Серова бросили лучшие кадры. К нему пытались подослать самого Юлиана Семёнова — отца Штирлица, писателя-разведчика, человека, который по роду своей полухудожественной-полуагентурной деятельности умел входить в доверие к кому угодно. Семёнова привёз к Серову его собственный зять, писатель Эдуард Хруцкий, — то есть комбинация была разыграна через ближний круг, через семью, по всем правилам ремесла. Не помогло. Серов вежливо поговорил с «папой Штирлица» и ничего ему не показал. После смерти генерала на дачу, по воспоминаниям родных, наведывались какие-то люди с чемоданчиками — не воры, боже упаси, они сами так и сказали: «Я не вор». Просто заходили, осматривались и уходили. В паркете потом нашли пазы для проводов прослушки. Но дневников — не нашли.
Потому что искали профессионалы. А нашли — гастарбайтеры с кувалдой.
В этом есть что-то оскорбительно прекрасное. Вся мощь советской и постсоветской спецслужбы, весь этот гигантский аппарат с его оперативными комбинациями, прослушками, подсылами и негласными обысками — обыграна стариком, который замуровал два чемодана в стену собственного гаража и спокойно умер. Последняя оперативная комбинация генерала Серова сработала через двадцать два года после его смерти — точно по сценарию. Старая школа. Сталинско-бериевская выучка. Профессионал до гробовой доски и, как выяснилось, на пару десятилетий после.
Рукописи не горят, говорил Булгаков. Рукописи, замурованные в стену чекистом, — тем более.
Майор, который проснулся генералом
Чтобы понять, что за человек спрятал свои мемуары в стене гаража, нужно забыть всё, что вы знаете о карьерных лестницах. Потому что карьера Ивана Серова — это не лестница. Это катапульта.
В феврале 1939 года он — скромный майор артиллерии, выпускник Военной академии, человек, чей главный жизненный навык — рассчитывать траекторию снаряда и командовать звукобатареей. В артиллерии всё понятно: есть цель, есть орудие, есть таблица стрельбы. Физика, математика, баллистика. Красивая, честная, прозрачная наука. И вот этого человека вызывают на Лубянку, где нарком Берия — четыре ромба в петлицах, пенсне, взгляд рептилии — объявляет ему, что состоялось решение Политбюро о назначении товарища Серова заместителем начальника Главного управления рабоче-крестьянской милиции. Серов, надо отдать ему должное, пытается возразить. Говорит: я военный, милицейских дел не знаю, переходить не хочу. Берия холодно отвечает: «Идите». Через неделю Серов — уже не заместитель, а полноправный начальник. Главный милиционер страны. Ему тридцать четыре года, и он не имеет ни малейшего представления о том, чем, собственно, милиция занимается.
Через пять месяцев его перебрасывают из милиции в госбезопасность — начальником секретно-политического отдела. Это тайная полиция Советского Союза. Серов к тому моменту прослушал десятидневные курсы чекистской подготовки. Десять дней. За десять дней нельзя научиться прилично варить борщ, но можно, оказывается, получить квалификацию для руководства политическим сыском в стране, занимающей шестую часть суши. Ещё через три месяца — нарком внутренних дел Украины, сорокамиллионная республика, тысячи чекистов в подчинении, пограничные войска, лагеря, милиция. Меньше чем за год — из майоров в генерал-лейтенанты. Из командира батареи — во вершителя миллионов судеб.
Кадровый голод, объясняют историки. Ежов перестрелял и пересажал предыдущий состав, Берии нужны были новые люди. Конечно. Но есть в этой траектории что-то головокружительное и немного тошнотворное, как в американских горках, которые построил пьяный инженер.
И вот что замечательно: Серов об этом пишет с обезоруживающей честностью. Он не рисуется, не строит из себя прирождённого чекиста. Он прямо говорит: я не знал, что делать, подчинённые это видели, приходили ко мне с папками и смотрели, чего я стою. Немолодые начальники управлений, матёрые сыскари по пятьдесят лет — и тридцатичетырёхлетний начальник, который вчера считал углы возвышения для гаубицы. Они его прощупывали. Он это понимал. Никто никому не доверял.
Зато какие сцены он описывает! Вот Серов вечером заезжает в управление милиции на Петровке. В полуподвале — камера с задержанными проститутками. Одна молодая бьёт другую по щекам. Серов спускается, наводит порядок, спрашивает, в чём дело. Агрессорша, задыхаясь от возмущения, объясняет: та назвала её проституткой. «Вы только подумайте, гражданин начальник! Я — честная воровка! И никогда проституцией не занималась!» Серов стоит в недоумении — чем одна лучше другой? А дежурный ему терпеливо объясняет: в этом мире свои неписаные законы, воровки блюдут честь мундира. У будущего председателя КГБ это первое столкновение с криминальной иерархией. Вчера он изучал законы баллистики, сегодня — неписаные законы Петровки.
Или вот: Бессарабия, лето 1940 года. Советские войска входят в румынскую территорию. Серов на машине вырывается вперёд, оказывается один на дороге — и вдруг навстречу пылевое облако на километр. Это румынская кавалерийская дивизия на марше. Впереди знамя, оркестр, офицер при параде. Серов — один человек, одна машина, один адъютант — и целая дивизия. Шофёр заохал: «Что будем делать?» Серов на него рявкнул, вышел из машины, поднял руку кавалерийским жестом — «Внимание, стой!» Колонна встала. Он потребовал командира дивизии. Подскакал на коне расфранченный генерал с эполетами. Серов жестом показал — слезть с коня. Тот слез. Представился: «Дивизионный генерал Попеску». Серов, не моргнув глазом: «Корпусной генерал Иванов». Какой Иванов? Откуда корпусной? Из воздуха, из наглости, из той самой сталинско-бериевской школы. И дальше начальственным тоном: почему медленно отходите? Скомандуйте «Садись!», рысью двигайтесь, наши войска вас настигают. Румын козырнул и поскакал. Дивизия ушла рысью. Один человек сблефовал целому соединению — и выиграл.
А через двадцать лет этот же человек — опальный пенсионер, разжалованный из генералов армии в генерал-майоры, лишённый Звезды Героя, исключённый из партии, — живёт на даче в Архангельском, держит пасеку, варит в огромных кастрюлях кашу для собак, ходит к ульям с дымарём и на склоне лет начинает писать стихи. Его внучка Вера — артистка ансамбля Моисеева, он научил её вальсу, причём с левой ноги. Соседи по даче — маршалы и генералы, они гуляют вечерами по дороге, прозванной «Серов-штрассе», и спорят о войне. К нему заезжает Галина Жукова, дочери Хрущёва, дочь Будённого. Будённый сидит на табуретке в прихожей и играет на гармошке. Весь этот мир — вчерашние вершители, сегодняшние дачники — тихо доживает свой век за заборами Рублёвки, и только Серов, один из всех, тайно записывает то, что остальные предпочитают забыть.
Двадцать пять лет в командировке
Книга охватывает период с 1939 по 1963 год. Двадцать пять лет. Четверть века. За это время Серов успел поучаствовать в таком количестве исторических событий, что хватило бы на десять отдельных мемуаров — и каждые были бы сенсацией. Но он запихнул всё в одни, и это придаёт «Запискам» совершенно особый ритм: события несутся, как товарный состав по рельсам, один вагон за другим, и читатель не успевает перевести дыхание, а Серов уже на следующей станции.
Начинается всё, как мы уже знаем, со смотрин у Берии — человека в пенсне, который строил карьеры одним кивком и ломал одним взглядом. Милиция, десятидневные курсы, госбезопасность, Украина — и вот Серов уже нарком НКВД республики, где сорок миллионов человек и ни одного, кому он может доверять. Ему тридцать четыре, и он впервые в жизни видит чекистскую кухню изнутри. Увиденное его, прямо скажем, не восхищает: провалившаяся вербовка француженки, которая одной фразой размазала по стенке всю «медовую ловушку» НКВД; промышленник-немец, которому предъявили компрометирующие фотографии, а он попросил их себе на память — показать фюреру, как работает советская разведка. Контора, одним словом, не блистала.
Дальше — стремительный 1939-й. Пакт Молотова-Риббентропа, раздел Польши, присоединение Западной Украины. Серов с оперативными группами входит в Тернополь, во Львов. Польский генерал Лянгнер сдаёт город славянам, а не немцам — из принципа. Начинается то, что в книге деликатно называется «зачисткой»: аресты, фильтрация, ликвидация подполья. Серов описывает это тоном начальника, принимающего новый цех: столько-то областей, столько-то опергрупп, столько-то задержанных. Никакой рефлексии, никаких сомнений. Задача поставлена — задача выполняется.
Следом — польское подполье ZWZ, «Союз вооружённой борьбы», во главе с генералом Окулицким, профессиональным разведчиком, которого Серов никак не мог поймать. Украинские националисты-оуновцы. Митрополит Шептицкий, к которому Серов однажды лично пришёл в резиденцию — разведать обстановку, попросил помощи смиренным тоном, и был вежливо выставлен. Ксендз-армянин, выдавший ценности ломбарда после правильно проведённой беседы. Бронислава, пятидесятичетырёхлетняя связная Окулицкого, спрятавшая шифрованное донесение в таком месте, что сотрудница Воробьёва покраснела на неделю вперёд. Всё это написано живо, с деталями, с диалогами — и если бы не контекст, читалось бы как приключенческий роман.
Лето 1940-го — присоединение Бессарабии. Тот самый эпизод с румынской дивизией. А параллельно — демаркация границы с немцами, переговоры с гестаповцами в вагоне на станции Перемышль. Серов обзывает немецкого генерала Шульца «ментором» — тот бьёт кулаком по столу, потому что слово еврейское, а немцы ненавидят евреев. Серов демонстративно выходит смотреть на звёзды. Когда возвращается, спрашивает с улыбкой: улеглись ли страсти?
Потом — обрыв, и начинается война. Вот тут книга меняет тональность — не то чтобы появляется драма, нет, Серов по-прежнему пишет рапортом. Но рапорт становится страшнее. Бомбардировки Берлина. Три дня в блокадном Ленинграде. Подготовка к сдаче Москвы — да, было и такое, готовились, минировали, эвакуировали, и Серов описывает это буднично, как плановое мероприятие. Паника в столице. Контрнаступление. Крымский котёл. Полёт в Сталинград. Кавказ, Мамисонский перевал — и чудом, буквально за минуту до смерти, Серов выбирается из-под обстрела. «Должен сказать всю правду» — так называется одна из глав. Ну, всю правду — это сильно сказано, конечно.
Отдельная глава — депортации народов. Немцы Поволжья, калмыки, чеченцы, ингуши, крымские татары. Серов руководил операциями лично. И вот тут возникает тот самый эффект, от которого у нормального читателя перехватывает горло: он описывает переселение четырёхсот семидесяти тысяч немцев Поволжья интонацией завхоза, отчитывающегося о перемещении мебели. Собрали, объявили, погрузили, вывезли. В два дня. Точка. Никаких «это было чудовищно». Никаких «мне было тяжело». Задача поставлена — задача выполнена. Следующий пункт повестки.
Дальше — снова Польша, охота на Армию Крайову, операция против генерала Окулицкого, с которым Серов играл в кошки-мышки ещё с 1939 года. Взятие Варшавы, зима на Одере, и наконец — Берлин. Поиски Гитлера в развалинах Рейхсканцелярии. Допрос адъютанта фюрера. Капитуляция Германии — и Серов присутствует при подписании акта в Карлсхорсте. Потом его фигуру вымарают цензурой со знаменитой фотографии, но он-то там был.
Послевоенная Германия, бульдожья грызня под кремлёвским ковром, стройки коммунизма — Волжская ГЭС, Волго-Донской канал, и всё это на костях заключённых, о чём Серов пишет с привычной бухгалтерской сухостью. Смерть Сталина — глава, которую историки разбирают по предложениям. Арест Берии — Серов был одним из организаторов, ему поручили обезоружить личную охрану. Рождение КГБ — и Серов становится его первым председателем. Визит в Китай, подавление Венгрии, операции разведки, интриги с Абакумовым, первые успехи и первые провалы.
И наконец — финал, крушение. Дело полковника Пеньковского, агента английской и американской разведок, который работал в ГРУ прямо под носом у Серова. Скандал. Снятие с должности. Лишение звания Героя. Разжалование. Исключение из партии. Высылка из Москвы. На похоронах — шесть человек.
Семьсот страниц — и это, по оценке историков, только треть архива.
Чемодан Шрёдингера: одновременно подлинный и фальшивый
Книга вышла в мае 2016-го — и немедленно взорвалась. Не в читательских чартах, хотя и там дела шли неплохо. Взорвалась она в профессиональном сообществе историков, которые, как известно, люди мирные до тех пор, пока кто-нибудь не тронет их архив.
Четырнадцатого июля 2016 года — дата символическая, день взятия Бастилии, как-никак — историк Борис Соколов вышел в эфир «Эха Москвы» в программе «Дилетанты» и сказал то, что витало в воздухе с момента публикации. Фальшивка. Вольная биография Серова, написанная Хинштейном в виде мемуаров. Цель — реабилитация палача. Сорок шесть минут прямого эфира, и слово «фальшивка» прозвучало столько раз, что ведущий Виталий Дымарский, кажется, перестал его слышать.
Что тут началось. Хинштейн и внучка Серова подали иск о защите чести и достоинства — сразу к двум ответчикам: к Соколову и к «Эху Москвы». Сумма — три с половиной миллиона рублей. Требования: опровергнуть, удалить запись и стенограмму с сайта, компенсировать моральные страдания. «Эхо» предложило Хинштейну прийти в тот же эфир и изложить свою позицию. Хинштейн отказался. Логика изумительная: вместо того чтобы за сорок шесть бесплатных минут рассказать стране, почему его книга подлинная, он предпочёл рассказать это суду за деньги. Видимо, формат показался убедительнее.
Дальше — чистый театр. Девятого ноября, в день, который немцы запомнили по другому поводу, начался процесс в Пресненском суде. Внучка Серова, Вера Владимировна, явилась на заседание с реквизитом, достойным голливудского триллера: она привезла в зал суда тот самый чемодан. Ну, один из тех самых. Внутри — пожелтевшие тетради, блокноты, машинописные листы. Рукописи генерала. Доказательство подлинности. Казалось бы — вот оно, раскройте, исследуйте, пригласите экспертов, поставьте точку в споре. Адвокат Соколова именно это и попросил: приобщить оригиналы к делу, дать историку их изучить.
И тут произошло нечто восхитительное. Адвокат Хинштейна встал и заявил протест. Нет, сказал он. Нельзя. Документы имеют слишком большую историческую ценность. Их нельзя приобщать к материалам дела. Их нельзя исследовать. Их можно только показать — издалека, как святые мощи в соборе. Подышите на них — и хватит.
Суд, к его чести, отказался приобщать рукописи к делу, но предоставил стороне ответчика два часа и отдельный кабинет для ознакомления. Два часа — на сто печатных листов. Это как дать человеку пять минут в Эрмитаже и спросить, подлинный ли Рембрандт в третьем зале.
Соколов, тем не менее, успел заметить главное: записи Серова — это не дневник в классическом смысле. Это воспоминания, многократно переписанные и дополненные в разные годы. Одни и те же события изложены в нескольких вариантах. Есть анахронизмы — события весны 1942 года описаны с деталями, которых автор не мог знать в 1942-м. Есть путаница в датах. Есть эпизоды — про английского боевого пловца Крэбба, про шпиона Пеньковского, — у которых, по мнению историков спецслужб, имеются подозрительно явные литературные предшественники. И есть сам сюжет находки — гараж, штукатурка, чемоданы, — который звучит так, будто его написал сценарист, а не жизнь.
Пресненский суд в декабре 2016-го иск отклонил. Высказывания Соколова признали оценочным суждением — а оценочное суждение, в отличие от утверждения о факте, нельзя проверить на соответствие действительности. Хинштейн подал апелляцию. В мае 2017-го Мосгорсуд оставил решение в силе. Всё.
И вот что особенно прекрасно: за два судебных процесса подлинность рукописей так и не была установлена. Суд вообще этим вопросом не занимался — он рассматривал, порочат ли слова Соколова честь и достоинство, а не подлинные ли записи. То есть чемодан привезли, показали, закрыли и увезли обратно. Как в цирке: фокусник демонстрирует ящик, ассистентка машет рукой, занавес опускается. Что внутри? А это, знаете ли, вопрос историкам будущего.
Но — и тут начинается самое интересное — есть серьёзные аргументы и в пользу подлинности. Никита Петров, историк спецслужб, заместитель председателя «Мемориала» (организации признана на территории РФ иноагентом и нежелательной), человек, который в 2005 году выпустил научную биографию Серова и работал с закрытыми архивами, — Петров говорит: дневники настоящие. И объясняет почему. В записях Серова есть детали, которые совпадают с редчайшими архивными документами — документами, которые Петров видел своими глазами, но которые никогда не публиковались. Хинштейн, при всех его журналистских талантах, физически не мог их знать. Это вещи, о которых знали только Серов и Хрущёв.
Например, Серов пишет о Рауле Валленберге — шведском дипломате, спасшем десятки тысяч венгерских евреев, исчезнувшем в советских застенках. Официальная версия: умер от сердечного приступа в 1947 году. Серов утверждает другое: Валленберг был убит по прямому указанию Сталина и Молотова, приказ исполнил министр госбезопасности Абакумов. Серов пишет, что лично держал в руках досье Валленберга и документ о его кремации. Петров подтверждает: до публикации дневников слово «убит» в связи с Валленбергом не звучало ни в одном официальном источнике. Это абсолютно новое свидетельство.
Или вот: Серов описывает поездку в Китай и разговор с министром общественной безопасности Ло Жуйцином, который сообщил о планах арестовать три миллиона китайцев, «плохо настроенных к мероприятиям на селе». Три миллиона — вот так, через запятую, между чаем и рисовой водкой. Новый Большой террор, только с иероглифами. Об этом прежде не было известно ничего.
Или план Сталина осушить Каспийское море, чтобы добраться до нефти Апшеронского полуострова. Серов описывает совещание, на котором единственным возражением оказалась реплика Микояна: товарищ Сталин, мы потеряем чёрную икру, которую экспортируем за валюту. Икра спасла Каспий. Ну, или не спасла — просто Сталин умер раньше, чем добрался до моря.
Итого: дневники путают даты, содержат анахронизмы, частично пересекаются с уже опубликованными источниками — но одновременно содержат информацию, которую невозможно было выдумать и неоткуда было списать. Классический чемодан Шрёдингера: пока его не откроют для полноценного научного исследования, рукопись остаётся одновременно подлинной и поддельной. А открывать, как мы выяснили, никому не дают.
Проект «Александр Хинштейн», или Как продать палача оптом и в розницу
Теперь о человеке, без которого два чемодана так и остались бы двумя чемоданами.
Александр Евсеевич Хинштейн. Нынешний губернатор Курской области, бывший Журналист «Московского комсомольца». Депутат Государственной Думы. Член Центрального совета Российского военно-исторического общества, которым руководит министр культуры Мединский. Автор множества книг с названиями, от которых веет запахом кожаных кресел и казённого одеколона. Человек, который, по собственному определению, является редактором «Записок из чемодана». Хотя на задней обложке книги красуется напутствие Мединского, а на титульном листе значится: «Проект Александра Хинштейна». Не «публикация», не «научное издание», не «подготовка текста». Проект. Это слово из лексикона продюсеров, девелоперов и организаторов корпоративов — но никак не историков. И надо отдать Хинштейну должное: он-то как раз не врёт. Это именно проект. Коммерческий продукт с государственным привкусом, выпущенный под грифом РВИО издательством «Просвещение» — тем самым, которое печатает школьные учебники. Символизм, конечно, невольный, но от этого ещё более едкий: учебник истории от первого лица палача, отредактированный депутатом и благословлённый министром культуры.
Что сделал Хинштейн с архивом Серова? Взял сто печатных листов — это, на минуточку, гигантский массив, сопоставимый с полным собранием сочинений среднего русского классика, — и выбрал из них примерно треть. По какому принципу выбирал? Неизвестно. Что осталось за бортом? Неизвестно. Почему именно эти фрагменты, а не другие? Неизвестно. Никита Петров, который знает об архивах спецслужб больше, чем Хинштейн знает о журналистике, говорит прямо: элементарные правила научной публикации не соблюдены. Публикатор, который делает это по принципам научности, свой выбор как минимум оговаривает. Если что-то опущено, из сносок должно быть ясно, что именно. В «Записках из чемодана» ничего этого нет. Есть проект. С красивой обложкой.
Зато есть комментарии Хинштейна. О, эти комментарии. Они занимают, по разным оценкам, около трети всего объёма книги. Треть семисотстраничного тома — это двести тридцать с лишним страниц текста, написанного не Серовым. И что же в этих двухстах тридцати страницах? А вот что: «Берия был назначен наркомом в таком-то году». «Ежов до ареста возглавлял НКВД». «Сталинградская битва стала переломным моментом войны». «В 1956 году в Венгрии произошло восстание». Вы серьёзно? Это комментарии к уникальному историческому документу? Это информация, ради которой нужно было нанимать депутата Госдумы? Любой человек, способный набрать слово в поисковой строке, добудет эти сведения за время, которое требуется чайнику, чтобы закипеть. Это не комментарий историка — это пересказ первого абзаца из Википедии, размноженный на двести тридцать страниц.
Но и это не главное. Главное — что Хинштейн убрал из книги. Историки и журналисты, знакомые с биографией Серова, сразу заметили зияющие дыры. В «Записках» нет ни слова о том, как в мае 1945-го Серов взял в Берлине Рейхсбанк и, мягко говоря, не вполне по уставу распорядился реквизированными ценностями. Нет истории с бельгийской короной, которую генерал привёз жене в подарок — а потом вынужден был вернуть королеве Елизавете Бельгийской, потому что дарить чужие короны жёнам всё-таки неприлично даже по меркам НКВД. Нет «чёрной тетради» Сталина — легендарного досье с компроматом на кремлёвскую верхушку, которое Серов так не хотел отдавать Хрущёву. Нет похода в Англию на крейсере, нет массы деталей, которые, по словам знающих людей, могли бы перевернуть представление о целых периодах советской истории.
Зато есть вступления Хинштейна к каждой главе, и вот они-то стоят отдельного разговора. Примерно каждое третье предложение в этих вступлениях посвящено тому, что «в истории не бывает только чёрного и белого», что Серов — «человек сложной эпохи», что были «приказы, которые нужно выполнять», и что первый председатель КГБ превращал контору из места, где работают кулаками, в место, где работают мозгами. Серов в изложении Хинштейна — не организатор депортаций и не участник массовых репрессий, а солдат, технократ, государственный служащий, который честно выполнял свой долг в непростое время. Непростое время — это, видимо, эвфемизм для эпохи, когда четыреста семьдесят тысяч немцев Поволжья были депортированы за два дня.
В сущности, Хинштейн проделал с мемуарами Серова ту же операцию, которую хороший продюсер проделывает с проблемной рок-звездой: убрал скандальные эпизоды, причесал имидж, добавил патриотический соус и выпустил на рынок. Получился не исторический документ, а биографический лубок — генерал КГБ для семейного чтения, одобрено Министерством культуры, рекомендовано РВИО. Палач в подарочной упаковке.
И вот что обидно по-настоящему. Где-то в закрытом семейном архиве лежат оставшиеся две трети записей Серова. Бельгийская корона. Чёрная тетрадь. Рейхсбанк. Всё то, что Хинштейн решил не показывать — то ли из цензурных соображений, то ли из коммерческих, то ли из каких-то третьих, о которых мы можем только догадываться. Уникальный источник по истории двадцатого века — отфильтрован, упакован и продан как «проект». Депутат заработал, министр благословил, РВИО отчиталось, а историки остались с тем, что им выдали через окошко.
Человек, который не заметил, что он — чудовище
А теперь о самом страшном. Не о скандалах, не о Хинштейне, не о суде и не о чемоданах. О голосе.
Потому что можно сколько угодно спорить о подлинности рукописи. Можно до хрипоты выяснять, кто написал эти семьсот страниц — генерал Серов или депутат Хинштейн. Но есть в этой книге нечто, что невозможно подделать и невозможно сконструировать. Это интонация. Та особая, непередаваемая, леденящая интонация человека, который описывает чудовищные вещи голосом завхоза, составляющего акт о списании мебели.
Вот Серов рассказывает о депортации немцев Поволжья. Четыреста семьдесят тысяч человек — стариков, женщин, детей — за двое суток собрали, погрузили в эшелоны и отправили в казахские степи. Это катастрофа. Это трагедия библейского масштаба. Целый народ снят с земли, на которой жил двести лет, и вышвырнут в никуда. А как об этом пишет Серов? «Немцы выслушали с гробовым молчанием мои слова. В день операции наши офицеры и солдаты объявляли немцам, сколько груза разрешается взять с собой, кроме личных вещей, и в течение двух дней мы вывезли 470 тысяч немцев Поволжья». И всё. Точка. Абзац. Дальше — следующий пункт плана.
Ни одного лишнего слова. Ни тени сомнения. Ни полутона сожаления. Даже не равнодушие — равнодушие предполагает, что человек осознаёт масштаб происходящего и сознательно от него отстраняется. Нет. Тут другое. Тут человек искренне не понимает, что тут такого. Задача поставлена. Задача выполнена. Сроки соблюдены. Потери в пределах допустимого. Доложить наверх. Ждать следующего приказа.
Это и есть самое жуткое в «Записках из чемодана» — не факты, а тон. Факты можно узнать из учебника. Тон — нельзя. Тон может передать только человек, который так думает, так чувствует и так устроен. Серов пишет о депортации народов тем же языком, которым пишет о строительстве дороги. С той же деловитостью, с той же хозяйственной озабоченностью, с тем же лёгким раздражением, когда что-то идёт не по графику. У него нет двух регистров — один для нормальной жизни, другой для преступлений против человечности. У него один регистр. Рабочий. Командировочный. Рапортный. И этот единственный регистр работает всегда, везде, по любому поводу — будь то переселение полумиллиона человек или ремонт забора на даче.
Ханна Арендт, наблюдавшая за процессом Эйхмана в Иерусалиме, назвала это банальностью зла. Эйхман тоже не был монстром с рогами. Он был бюрократом, который отправлял поезда. Серов — тот же Эйхман, только с русским размахом и с кувалдой вместо канцелярской печати. Он не мучился, не рефлексировал, не пил по ночам от угрызений совести. Он работал. И когда работа была сделана, шёл ужинать.
И вот что сводит с ума по-настоящему: рядом с этими мёртвыми, стерильными, бухгалтерскими абзацами о депортациях и расстрелах — живут совершенно другие страницы. Яркие, тёплые, человеческие, иногда откровенно смешные. Серов замечает детали, на которые способен только наблюдательный, ироничный, по-своему обаятельный человек. Воровка на Петровке, оскорблённая до глубины души тем, что её перепутали с проституткой. Беременная карманница, которая хвастается, что промышляет честным ремеслом. Ксендз-армянин в шёлковой лиловой сутане, который после правильно проведённой беседы вдруг начинает доставать из-под алтаря сокровища приходского ломбарда. Француженка, которую НКВД пытался завербовать через «медовую ловушку» — подсунули красавца-офицера, устроили свидание, сфотографировали в компрометирующей позе, предъявили фотографии. А она посмотрела на снимки, улыбнулась и сказала одну фразу, от которой вся операция рассыпалась, как карточный домик. Серов не пишет какую — но по его тону понятно, что он до сих пор восхищён.
Он видит людей. Он чувствует характеры. Он умеет передать жест, взгляд, интонацию. Он способен на юмор — причём не плоский, казарменный, а настоящий, наблюдательный, с прищуром. Перед нами, если судить только по этим сценам, незаурядный рассказчик, человек с глазом художника и ухом музыканта. И этот же человек, через три страницы, тем же пером, той же рукой, с той же спокойной обстоятельностью описывает, как выселял целые народы. И не видит между первым и вторым никакого противоречия. Никакого зазора. Никакой трещины.
Вот это и есть настоящий ужас «Записок из чемодана». Не политический, не исторический — антропологический. Перед нами человек, в котором способность к живому наблюдению, к юмору, к теплоте мирно сосуществует со способностью к бесчеловечности. Не вытесняет, не борется, не конфликтует — именно сосуществует. Как два жильца в коммунальной квартире, которые пользуются одной кухней и никогда не ссорятся, потому что просто не замечают друг друга.
И может быть, это самый важный урок, который даёт эта книга — при всех её спорных местах, при всех анахронизмах, при всей редактуре Хинштейна. Чудовище не выглядит как чудовище. Чудовище варит кашу собакам, учит внучку вальсу, пишет стихи на пенсии и с удовольствием вспоминает, как ловко обманул румынского генерала. А потом, тем же почерком, на той же странице — отчитывается о переселении полумиллиона человек в товарных вагонах. И ставит точку. И переходит к следующему абзацу.
Две трети тишины
Так подлинные они или нет?
Знаете, это неправильный вопрос. Это вопрос, который удобно задавать, потому что он отвлекает от другого — настоящего, неудобного, того, от которого не отмахнёшься ни судебным решением, ни депутатским мандатом.
Допустим, подлинные. Допустим, каждая буква в этих тетрадях выведена рукой генерала Серова, каждая машинописная страница отстукана его женой на допотопной «Москве» или «Эрике», каждый блокнот пахнет табаком и старческим упрямством человека, который решил пережить собственных палачей хотя бы на бумаге. Допустим. И что мы имеем? Треть. Тридцать три процента. Одну из трёх частей архива, отобранную журналистом-депутатом по принципу, который он не счёл нужным объяснить, упакованную в патриотический комментарий уровня школьной шпаргалки и выпущенную под грифом организации, которой руководит министр культуры. Остальные две трети — бельгийская корона, Рейхсбанк, чёрная тетрадь Сталина, Бог знает что ещё — лежат в семейном архиве, закрытом на два замка: юридический и чекистский. Семья имеет право зарабатывать. Спецслужбы имеют право молчать. А история, которая ничьих прав не имеет, может и подождать.
Допустим, фальшивые. Допустим, Хинштейн — гениальный мистификатор, русский Конрад Куяу, который подделал дневники генерала КГБ так же лихо, как тот подделал дневники Гитлера для журнала «Штерн» в 1983-м. Но тогда откуда детали про Валленберга, которые совпали с закрытыми архивами? Откуда план осушения Каспийского моря, спасённого микояновской икрой? Откуда три миллиона китайцев, приговорённых за чаем? Хинштейн, конечно, талантливый журналист — но не настолько, чтобы выдумать то, что подтверждается документами, которых он никогда не видел.
Правда, как обычно, посередине — и от этого она ещё отвратительнее, чем любая из крайностей. Скорее всего, рукописи подлинные. Скорее всего, Серов действительно писал их двадцать с лишним лет, переписывал, дополнял, путал даты, привирал, приукрашивал, сводил счёты с мёртвыми и живыми. Скорее всего, в архиве есть всё то, чего нет в книге, — и именно поэтому к архиву не подпускают. А Хинштейн взял этот неровный, местами гениальный, местами чудовищный, местами трогательный человеческий документ — и сделал из него товар. Срезал острые углы. Замазал кровавые пятна. Навёл глянец. Поставил на обложку красивый шрифт и слово «проект».
В результате мы имеем книгу, которая одновременно является и сенсацией, и профанацией. Сенсацией — потому что ни один руководитель советских спецслужб такого ранга никогда не оставлял мемуаров. Это единственный в своём роде документ, аналогов которому в мировой истории попросту нет. Профанацией — потому что этот единственный документ дошёл до нас в кастрированном, причёсанном, идеологически выхолощенном виде, пропущенном через фильтр человека, чья квалификация историка исчерпывается депутатским значком и дружбой с Мединским.
Генерал Серов спрятал свои дневники в стену, чтобы их не нашли чекисты. Чекисты не нашли. Нашла внучка. Внучка отдала Хинштейну. Хинштейн спрятал две трети обратно — только на этот раз не в стену, а в сейф. И теперь мы читаем мемуары палача в пересказе продюсера, одобренные министром и отрецензированные судом. Идеальная русская судьба идеальной русской рукописи.
Булгаков был прав: рукописи не горят. Но он забыл добавить: их можно отредактировать. А это, как выясняется, гораздо хуже.
