Есть у современной русской литературы один старый, почти трогательный обычай. Каждые несколько лет кто-нибудь объявляет себя ее главбухом. Человек достает огромную бухгалтерскую книгу, плюёт на карандаш и начинает подводить итоги: этого автора — в плюс, того — в минус, этого — списать по износу, того — отправить в утиль.
Захар Прилепин в книге «Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе» решил сыграть именно в эту игру. Только вместо бухгалтерской книги у него получилась толстая тетрадь взаимных претензий. И вместо карты современной литературы — довольно подробная схема собственного раздражения.
На обложке заявлена амбиция почти государственная: разобрать русскую литературу последних лет, примерно с 2013 по 2025 год. То есть охватить эпоху, расставить фигуры, объяснить, кто где стоит и почему. Сама идея, между прочим, хорошая. Русской литературе действительно не хватает больших, злых, умных разборов современности. Но есть один нюанс. Чтобы делать такие разборы, нужно хотя бы иногда забывать о себе.
А вот с этим у книги проблемы.
Читая «Чёт-нечет», довольно быстро понимаешь странную вещь: Прилепин пишет не столько о писателях, сколько о собственной биографии. Каждый текст — это не глава литературной истории, а очередная сцена из долгого внутреннего сериала под названием «Я и они».
Те, кто совпадает с автором по взглядам, оказываются носителями глубины, традиции, духовной мощи и чуть ли не генетической связи с Толстым и Достоевским. Те, кто не совпадает — превращаются в подозрительную публику, склонную к литературному мошенничеству, моральному шатанию и стилистической мелочности.
И вот тут начинается самое интересное.
Книга официально называется «Пособие по новейшей литературе». Но читается она скорее как военный дневник. Причём фронт проходит не по страницам книг, а по головам писателей.
Каждый автор здесь словно размещён на карте боевых действий: этот в нашем окопе, тот в чужом, этот перебежчик, а этот просто недостоин упоминания.
И если кто-то вдруг надеялся, что речь пойдёт о стиле, языке, композиции, художественной интонации — то зря. Литература здесь существует в основном как повод для распределения моральных и идеологических жетонов.
В этом смысле «Чёт-нечет» — книга очень честная. Она почти не притворяется критикой. Это, скорее, продолжение политической риторики, только перенесённой в книжный отдел.
Собственно, главный сюжет книги — это ностальгия по утраченному «всеприятию». Прилепин довольно настойчиво повторяет мысль о том, что раньше литература была пространством общей судьбы, где могли уживаться разные голоса.
Теперь, по его версии, всё расколото. Писатели разделились на лагеря. Одни — настоящие, другие — фальшивые. Одни — наследники традиции, другие — представители какого-то мутного культурного импорта.
Проблема в том, что сама книга эту же логику раскола и воспроизводит. Причём с удивительным азартом.
Автор словно берёт старое русское литературное имение, делит его на участки и начинает расставлять таблички: «Этот сад — наш», «Этот флигель — под вопросом», «А этот сарай вообще не литература».
Иногда создаётся впечатление, что мы читаем не эссе о книгах, а протокол ревизии.
Особенно забавно, что сама идея «раздела имения» в названии работает буквально. Русская литература у Прилепина — это не живой процесс, не хаотический рынок идей и текстов. Это именно имение. Старое. Родовое. С крыльцом, колоннами и огромным количеством родственников, которые друг друга терпеть не могут.
И автор, конечно, видит себя в роли управляющего. Но есть одна неловкость.
Чтобы быть управляющим имением, нужно, чтобы остальные жильцы признали за тобой это право. А современная литература — вещь крайне неблагодарная. Она редко назначает себе начальников.
Поэтому местами «Чёт-нечет» напоминает сцену, где человек стоит посреди шумного литературного базара и громко объявляет:
«Так, слушайте все! Сейчас я объясню, кто из вас настоящий писатель». А базар тем временем продолжает торговать.
И чем дальше читаешь книгу, тем сильнее возникает ощущение странного зеркального эффекта.
Прилепин хотел написать карту литературы. Но вместо этого получился рентген самого автора. Видно буквально всё: симпатии, раздражения, старые конфликты, политические травмы, культурные надежды.
Книга, по сути, превращается в автопортрет человека, который очень хочет вернуть литературе статус большого национального института — вроде парламента или армии.
Но литература так не работает. Она плохо подчиняется приказам, не любит строевых смотров и почти никогда не принимает чёткую идеологическую форму.
И когда кто-то пытается объяснить её через дисциплину и лагеря — она начинает ускользать.
Поэтому «Чёт-нечет» читается одновременно как серьёзный манифест и как довольно печальная комедия.
С одной стороны — искреннее желание навести порядок в культурном хаосе. С другой — постоянное ощущение, что автор разговаривает прежде всего со своими внутренними оппонентами.
Иногда книга даже становится почти трогательной. Потому что за всей этой злостью угадывается страх. Страх, что литература больше не является тем центром мира, которым она была в XIX веке.
Что писатели больше не генералы культуры. Что их голоса тонут в шуме медиа, блогов и бесконечных новостных потоков.
И вот тогда человек начинает строить карту. Чтобы доказать: литература всё ещё существует как территория. Но карта, увы, получилась странная. Она похожа не на географию, а на семейную ссору.
В одних местах автор явно переоценивает значимость своих союзников. В других — почти демонстративно игнорирует тех, кто не вписывается в его систему координат.
Иногда кажется, что книгу писал не критик, а старый помещик, который вышел на балкон и начал громко обсуждать соседей.
«Этот пишет плохо». «Этот вообще зря родился». «А этот — может быть, ещё пригодится». И всё это — с выражением тяжёлой исторической миссии на лице.
Самое парадоксальное в «Чёт-нечет» то, что Прилепин, вероятно, хотел вернуть разговор о литературе в серьёзную плоскость. Но сделал это таким образом, что книга читается как продолжение культурной войны.
Критика здесь становится артиллерией. А писатели — мишенями.
И в какой-то момент возникает простой вопрос: если литература действительно превращается в поле боя, то кто тогда остаётся читателем?
Возможно, именно поэтому «Чёт-нечет» производит двойственное впечатление.
Как документ эпохи — это очень любопытная книга. Она прекрасно фиксирует нерв времени, культурный раскол, взаимную подозрительность писательских лагерей.
Но как разговор о литературе — она удивительно узкая. Потому что настоящая литература, как назло, всегда больше любых лагерей. Она переживает манифесты. Она переживает идеологии. Она даже переживает литературных судей.
И, возможно, через двадцать лет кто-нибудь снова напишет книгу о русской словесности начала XXI века.
И тогда «Чёт-нечет» окажется там не картой эпохи. А одним из её симптомов. Толстым, сердитым и очень личным.
