Грешен. Набрался на праздник как свинья, что со мной случается реже, чем выход хорошей книги на Литнете, то есть практически никогда. И вот, проснувшись с будуна, чтобы не продолжать заливать горе горем, решил взять почитать одну из так называемых «женских» книжек — ну, чтобы голова совсем не думала, а тихонько расслаблялась на нейтральной передаче, как двигатель на холостом ходу. Это была книга Вероники Лесневской «Бывший папа. Любовь не лечится». Боже мой, зачем я это сделал, ибо никакой организм, испорченный интеллектом и алкоголем, такого двойного удара не вынесет — похмелье прошло, а тошнота осталась.
Отцовство как декорация для поцелуев
Название «Бывший папа» работает как вывеска на шаурмичной «Ресторанъ»: заходишь на звук обещания, а внутри — вертел, кетчуп и кот под прилавком. Два слова в заголовке обещают такое, от чего у нормального мужика сводит челюсть: мужчина, лишённый отцовства, выброшенный за периметр собственной семьи, чужой на детской площадке, где ещё вчера толкал качели. Тема живая, больная, судами растоптанная. Но Лесневская берёт эту тему двумя наманикюренными пальчиками, подносит к носу, морщится — и аккуратно кладёт в сторонку, потому что у неё другие планы: тут у доктора пресс каменный, и кто-то должен его погладить.
Назар Богданов — потомственный врач, глава реабилитационного центра, ледяной альфа-самец с морщинкой на переносице — «бывший папа» примерно так же, как я бывший космонавт: то есть никогда им не был, но звучит красиво. Его отцовство у него отнял не суд, не система, не бывшая жена с адвокатом — нет, жена просто забыла сказать ему, что родила. Забыла. Родила сына, назвала в честь мужа, дала его фамилию, его отчество — но позвонить и сообщить как-то не сложилось. Девять месяцев беременности, роды, полгода кормления — и ни разу не набрала номер. Видимо, тариф дорогой. Или автор решила, что телефонная связь в её вселенной работает только для сцен, где герои сипло дышат друг другу в трубку.
А дальше «бывший папа» становится папой обратно с такой скоростью, будто статус переключили тумблером. Увидел жену на каталке — включился. Узнал про сына — заискрило. Через пару глав уже везёт семью домой, обустраивает гнёздышко, качает люльку одной мускулистой рукой, а второй — поглаживает бывшей жене бедро, проверяя чувствительность. Как врач, разумеется. Исключительно как врач. Всё отцовское страдание, ради которого читатель открыл книгу, рассасывается как синяк на третий день — без следа, без шрама, без последствий. Назар «бывший» ровно столько страниц, сколько нужно, чтобы у него на скулах поиграли желваки, а потом — добро пожаловать в IKEA, отдел «Семья», стеллаж «Каллакс», дети в комплекте, шестигранник не требуется.
Роддом особого назначения
У каждого плохого романа есть момент, когда автор окончательно теряет стыд. В «Бывшем папе» этот момент наступает, когда выясняется главная интрига: дедушка-профессор подменил новорождённую внучку в роддоме.
Для сравнения: в «Санта-Барбаре» детей подменяли в 1988 году — и сценаристы, прости господи, хотя бы прописывали подкупленных медсестёр и поддельные бумаги. Им было совестно перед зрителем, который смотрел это в трусах после ужина. Лесневской перед читательницей не совестно вообще. Она берёт сюжетный ход, которому тридцать шесть лет и пенсионное удостоверение, стряхивает нафталин — и втыкает его в центр романа, как именинную свечку в торт из «Пятёрочки».
Но лучшее — финал этой линии. Дедушка-злодей является к сыну с готовым тестом ДНК и покаянной рожей. Его орут, проклинают, выгоняют. А через несколько глав — он на семейном пикнике, произносит тост за невестку и нянчит внуков. Человек украл ребёнка, разрушил семью, довёл невестку до инвалидной коляски — и его простили за то, что он красиво состарился и грустно посмотрел в пол. У Лесневской злодей не получает наказание — он получает шашлык.
Белый халат на голое тело
Медицина в «Бывшем папе» устроена примерно как кухня в ресторане на Рублёвке: посетителю выносят красивую тарелку, но если заглянуть за дверь — там гастарбайтер разогревает «Доширак» в микроволновке. Назар Богданов — врач-реабилитолог, глава центра, потомственный медик в третьем поколении, и медицинской терминологией у него обвешан каждый абзац, как генеральский мундир — орденами. Снимки, рентгены, история болезни, консультация дяди-нейрохирурга из-за границы, иннервация лицевой мускулатуры, рефлексы сухожилий. Звучит солидно. Выглядит убедительно. Работает — как стетоскоп из «Детского мира»: приложить можно, а услышать — ничего.
Самое обидное вот что. Лесневская — дочь врача-травматолога Сергея Лесневского, и «Бывшего папу» посвятила ему. Папе. Который всю жизнь в медицине. Который знает, что такое реальный перелом позвоночника, реальная реабилитация, реальные слёзы пациентов, которые за полгода учатся поднимать ложку. И вот его дочь берёт его профессию — и делает из неё задник для поцелуев, как фотообои с пальмами в хрущёвке. Если бы папа-травматолог прочитал, как именно его ремесло используется в этом романе, он бы, наверное, сам выписал дочери направление. Не к нейрохирургу. К филологу. На повторный курс.
Палата интенсивной стилистики
Раз уж мы в медицинском романе — давайте по-медицински. Заведём историю болезни.
Пациент: текст Вероники Лесневской, 401 тысяча знаков, поступил в тяжёлом состоянии. Жалобы при поступлении: хроническая сиплость всех персонажей, неконтролируемое вздрагивание, навязчивое закусывание губ, судорожные движения верхних конечностей. Объективный осмотр выявил следующее: слово «сипло» — 21 эпизод, «хрипло» — 14, «вздрагивает» — 13, «шепчет» — 17, «судорожно» — 7, «рычу» и «рычит» — 7, «закусывает губу» — 6, «зрительный контакт» — 6. Предварительный диагноз: хронический ларингит обоих главных героев, осложнённый нервным тиком, бруксизмом и лёгкой формой бешенства.
Люди в этом романе не разговаривают. Они сипят, хрипят, рычат, выдыхают, выпаливают, цедят сквозь стиснутые зубы и шепчут — о господи, как они шепчут! Семнадцать раз на четыреста тысяч знаков — это не диалог, это отоларингологический кошмар. Если бы доктор Богданов принимал собственных персонажей, он бы каждому выписал полоскание горла и направление к фониатру. Назар рычит — пять раз. Надя сипит — практически не прекращая. Оба судорожно вздрагивают, как будто в палате неисправная проводка и их периодически бьёт током от батареи. Закусывают губы так часто, что к середине романа у обоих по логике должен развиться хронический хейлит. Но медицина в этой книге, как мы уже выяснили, работает по своим правилам: кусай себе — заживёт.
Отдельное наслаждение — метафоры. Их в тексте примерно столько же, сколько оригинальности в них — то есть формально они есть, а по существу их нет. «Оголённый нерв». «Кипящее масло». «Стальной панцирь». «Ледяной истукан». «Колосс на глиняных ногах». «Пропасть под ногами». Это не авторский стиль — это сборник «Крылатые выражения для сочинений, 9 класс», с которого даже девятиклассники уже стряхнули пыль и перешли на мемы. Каждая метафора встречается не единожды, а как любимая тётушка — приезжает без предупреждения, располагается с чемоданами и не собирается уезжать. «Ледяной» — восемь раз: ледяной тон, ледяной взгляд, ледяной панцирь, ледяная лазурь глаз. У Лесневской весь температурный диапазон — от «ледяной» до «обжигающий», середины нет, как в сломанном кране.
Самое же изумительное — внутренний монолог. Герои Лесневской думают ровно то, что только что сказали вслух, только длиннее. Назар произносит фразу — и следом три абзаца объясняет нам, что он имел в виду, что при этом чувствовал, почему у него свело скулы и как именно заиграли желваки. Надя отвечает одно предложение — и полстраницы рефлексирует, зачем она это сказала, надо ли было молчать и как теперь читать выражение его лица. Это как смотреть футбол, где после каждого паса комментатор ставит матч на паузу и десять минут объясняет, почему мяч полетел именно туда. К чёртовой матери, мы видели, куда он полетел, дайте доиграть!
Мангал всепрощения
Давайте подведём бухгалтерию. За тридцать пять глав Лесневская выписала своим героям: смерть новорождённой дочери, развод, год депрессии, ДТП с пьяным водителем, перелом позвоночника, паралич обеих ног, инвалидную коляску, скрытую беременность, тайного сына, подмену ребёнка в роддоме, злодея-свёкра, блондинку-разлучницу и пьяную измену. Это не сюжет романа — это заявка на компенсацию в страховую компанию, и страховая бы отказала, потому что столько несчастий на одну семью — это уже статистическая аномалия. А теперь — финал. Семейный пикник. Шашлык. Четверо детей на лужайке. Босые танцы на траве под музыку из портативной колонки. Надя поступила в мединститут на акушера-гинеколога. Назар жарит мясо. Дедушка-злодей, тот самый, который украл внучку из роддома, — сидит в кресле, крутит вино в бокале и произносит тост за невестку.
Вот так. Предательство, которое должно было разрушить семью навсегда, — аннулировано. Паралич, с которым люди живут десятилетиями, — испарился. Подменённая дочь — нашлась по соседству, через дорогу, ходила на массаж к родному отцу, который её не узнал, потому что ему не пришло в голову вспомнить, как выглядят собственные гены. Пьяная измена с блондинкой-клоном — прощена за одну ночную исповедь. Год вранья про сына — забыт к утру. Ни одна потеря в этом романе не оказалась настоящей. Ни одна рана не оставила рубца. Всё страдание, все эти тридцать пять глав хрипов, сипов, закушенных губ и судорожных вздрагиваний — на свалку. Чек аннулирован, товар возвращён, получите шашлык.
Это как если бы «Анна Каренина» в последней главе встала с рельсов, отряхнулась, помирилась с Карениным, забрала Серёжу, подружилась с Вронским и поехала на дачу жарить купаты. Масштаб сравнения, конечно, оскорбителен для Толстого, но принцип тот же: нельзя триста страниц нагнетать трагедию, а потом отменить её финальной главой, как будто всё это был дурной сон и вот — будильник прозвенел. У Лесневской будильник звонит исправно: все просыпаются здоровыми, счастливыми и с мясом на мангале.
И вишенка. Посреди этого семейного благолепия внезапно материализуется сестра Вика — с двойней от загадочного Гордея Одинцова, о котором нам известно ровно столько, чтобы мы полезли искать сиквел. Вика прилетает из-за границы, хлопает дверью машины, племянник ковыряется молоточком в плюшевом мишке, сестра туманно намекает на несчастную любовь — и всё это не имеет к «Бывшему папе» никакого отношения. Это рекламная врезка. Трейлер следующего сезона, запиханный в финал текущего. Вика с двойней торчит из романа как ценник из-под воротника нового платья — автор забыла срезать, а редактор не заметил. Впрочем, какой редактор. У этой книги редактор — это кнопка «Опубликовать».
Не принимать натощак
Не читайте женских книг с будуна. Лучше вообще никаких не читайте. Тем более Лесневскую. Потому что похмелье пройдёт — к обеду отпустит, к вечеру забудется, а вот четыреста тысяч знаков сиплого шёпота, судорожных вздрагиваний и закушенных до крови губ из головы не вытравишь ничем. Ни рассолом, ни аспирином, ни даже водкой, которой, собственно, всё и началось. Я думал, что худшее решение того утра — это третья бутылка накануне. Я ошибался. Худшее решение — это открыть «Бывшего папу» на первой странице и не закрыть его на второй. Потому что алкоголь хотя бы честен: он обещает тебе тошноту — и даёт тошноту. А Лесневская обещает любовь, боль и драму — а даёт шашлык на лужайке и босые танцы под колонку. Похмелье лечится. Любовь не лечится. А вот плохая литература — заразна, и вакцины от неё нет. Есть только один рецепт: не начинать.
