Я, конечно, живу не в Париже. И даже не в Анапе. Поэтому истосковался по какой-нибудь бредовой книжонке, на которой можно размять свои журналистские мышцы — как боксёр разминается на груше, прежде чем выйти на ринг. И вот оно. Одна из моих девчонок, убегая утром, забыла на тумбочке книжку. Дана Делон, «Аид и Персефона. Симфония судьбы». Обложка — бордо с золотом, шрифт — будто приглашение на свадьбу, которую никто не заказывал. Как же я истосковался по таким розовым соплям. Господи, какое счастье.
Начнём с названия. «Аид и Персефона» — звучит как меню в греческом ресторане на набережной Анапы. Между «мусакой» и «сувлаки». «Симфония судьбы» — это название парфюма из «Летуаль», стоящего на полке между «Магией ночи» и «Шёпотом страсти», по акции, триста рублей за сто миллилитров, с запахом, от которого чихает даже продавщица. А если произнести «Персефона» быстро и невнимательно — получается что-то сантехническое. Что символично: через этот сифон и утекает то, что когда-то называлось литературой.
Фамилия на вырост
Теперь — автор. Дана Делон. Давайте медленно. Дана. Делон. Ален Делон — это ледяной аристократизм, это «Самурай», «Рокко и его братья», это мужчина, при виде которого у женщин отнимались ноги, а у мужчин — речь. Делон — это порода. Та самая, которая чувствуется в повороте головы, в молчании, в том, как человек держит сигарету. Порода, которую не купишь и не наденешь. Взять эту фамилию как псевдоним — это повесить вывеску «Версаль» над шаурмячной. Внутри всё тот же лаваш с капустой, но амбиции — до потолка Зеркальной галереи.
Кто она на самом деле? Русская девочка 1993 года рождения, переехала в Париж в пятнадцать, пишет на русском, но в биографиях значится как «французская писательница с русскими корнями». Французская. Писательница. С корнями. Это как написать на визитке «итальянский шеф-повар» после того, как год прожил в Милане и научился варить пасту. Двадцать восемь книг к тридцати двум годам. Двадцать восемь. Книга каждые полгода. Толстой за всю жизнь столько не написал, но у Толстого были помехи — совесть и талант. Вещи, которые страшно замедляют производство.
В интервью журналу Yes! — это журнал для подростков, что уже многое объясняет — наша Делон произносит фразы, от которых хочется лечь на пол и тихо полежать. «Синонимом слова "любовь" для меня является доброта.» Запишите, передайте Шекспиру, пусть перепишет сонеты. «Я, как русалочка, мечтала встретить принца Эрика.» Тридцатидвухлетняя женщина. Принц Эрик. Русалочка. У нас в Кащенко таких русалочек и принцев Эриков — полное отделение, и всем по тридцать два, и все ждут. Ален Делон, если бы дожил до знакомства с наследницей своей фамилии, попросил бы убрать её через суд. Впрочем, он и без того это сделал бы — посмертно, из чистого аристократизма.
Отдельное наслаждение — список любимых авторов. Анна Джейн. Алекс Хилл. Ася Лавринович. Виктория Побединская. Дана ими гордится, называет «коллегами по перу». Это не литературный вкус — это замкнутый контур. Террариум единомышленников, где все друг друга читают, друг друга хвалят, друг другу пишут предисловия и рекомендации. Змея, кусающая собственный хвост. Только змея хотя бы гибкая, а тут — одинаковые сюжеты, одинаковые героини, одинаковые Парижи, одинаковые принцы. Конвейер, который притворяется богемой.
Краткое содержание для тех, кому жить не лень
А теперь — сюжет. Садитесь удобнее, а лучше ложитесь: в горизонтальном положении этот бред усваивается мягче.
Персефона — богиня весны, владычица царства мёртвых, жена Аида — скучает. Бессмертие есть, муж-красавец есть, власть над душами всех когда-либо умерших — есть. Но ей нечем заняться. Настроение — как у подростка, у которого отключили Wi-Fi. И вот эта тоскующая всемогущая дама сидит на балконе парижской мансарды и высматривает себе развлечение среди смертных. Нашла. Тристан — рэпер из марсельского гетто, блондин в рваных джинсах, мечтающий о стадионах. Персефона смотрит на него и решает: чтобы парень стал гением, ему нужна боль. Конкретно — нужна девушка, которая влюбит его в себя, а потом исчезнет. HR-отдел преисподней одобряет.
Девушка находится тут же — через улицу. Ирис де ла Фонтен. Скрипачка из аристократической семьи, задавленная бабушкой-деспотом Софи, бывшей оперной дивой. Ирис ненавидит скрипку, ненавидит кудрявые волосы, ненавидит свою жизнь — но одета в Chanel, на руке Cartier, в воздухе Coco Mademoiselle. Страдание в люксовой упаковке. Депрессия от кутюр.
Дальше — механика. Соперница Блэр (функция в сюжете: подлость, больше ничего) запирает Ирис в подсобке Театра Елисейских Полей перед финалом конкурса. Туда же Персефона загоняет Тристана, который пришёл подрабатывать официантом. Он находит рыдающую красавицу среди швабр и моющих средств, и вместо того чтобы сказать «дверь заперта, давай стучать», толкает философский монолог о том, что вся вселенная у неё в голове. Она его целует. Первый поцелуй в двадцать лет. В подсобке. Под запах «Доместоса». Романтика уровня «Ашан».
Три свидания — три открытки с AliExpress. Музей Родена — целуются у статуи «Собор». День святого Валентина — она в полном луке из каталога Chanel, он опаздывает, но бог Гермес, переодетый рыжим парнем на жёлтом «Пежо», подвозит его до места. Да-да, олимпийский бог работает таксистом. Зевс, должно быть, гордится. Третье — студия звукозаписи на окраине, где Ирис берёт пыльную скрипку и впервые играет своё, а Тристан читает рэп через стекло. Слёзы, мурашки, поцелуй. Мурашки, слёзы, поцелуй. Поцелуй, мурашки, слёзы. Перестановка слагаемых не меняет сумму пошлости.
Потом прилетает реальность — в лице бабушки Софи. Которой, кстати, Деметра (мать Персефоны, кто не помнит мифологию — не страшно, автор тоже не очень) является во сне и показывает внучку в объятиях Тристана. Софи — женщина решительная. Она подбрасывает часы Cartier и украшения в карманы парню, вызывает полицию, и Тристана уволакивают в наручниках. Классика: бедный мальчик обвинён в краже у богатой семьи. Диккенс в гробу перевернулся, но хотя бы ему не скучно.
Условия сделки: бабушка снимает обвинения, Ирис уезжает на два года в Juilliard и забывает о Тристане. Адвокат семьи для убедительности грозит Тристану обвинением в изнасиловании. Мило. По-семейному. Тристан сидит две недели, выходит и делает то, что положено делать рэперу в Young Adult романе: страдает, пишет треки, становится звездой. Через два года собирает «Стад де Франс». В каждой песне — послание для Ирис. Потому что восемьдесят тысяч человек на стадионе — это, конечно, хорошо, но главное, чтобы одна девочка с Cartier услышала.
Ирис возвращается. На концерте в Парижской опере вместо Баха играет его рэп на скрипке. Бросает часы на столе гримёрки. Выкидывает телефон в мусорку. Идёт в музей Родена, потому что в песне Тристана сказано: «Буду ждать тебя каждый первый четверг месяца». Он там. Она там. Шоколадные глаза встречаются с кристально-голубыми — в двадцать седьмой раз за книгу. Занавес. Аплодисменты. Мурашки. У кого — от восторга, у меня — от ужаса.
А в постскриптуме — вишенка на торте из папье-маше — Персефона приходит на автограф-сессию Даны Делон, покупает пять экземпляров и дарит богам Олимпа. Аид заранее знает имя автора: «Даной Делон. Запомнишь?» Бог смерти рекламирует писательницу прямо внутри её же текста. Скромность — это для смертных. Для богов и для Даны — самопиар в собственной мифологии.
Тристан – Мудоброд из Pinterest
Отдельная тема — стиль. Точнее, то, что Делон считает стилем, а любой редактор с трезвым рассудком назвал бы клиническим случаем.
В этой книге есть один орган, который работает больше всех остальных вместе взятых. Не мозг — им здесь вообще никто не пользуется. Не сердце, хотя оно колотится на каждой странице. Глаза. Глаза в «Симфонии судьбы» — это несущая конструкция. Уберите глаза — и текст рухнет, как карточный домик, потому что больше держаться ему не на чем.
У Тристана глаза «кристально-голубые». Потом «небесно-голубые». Потом «лазурные». Потом «голубые, почти лазурные, будто обведённые тонкими золотыми кругами». У Ирис — «тёмно-карие», «шоколадные», «огромные тёмные», «цвета шоколада», просто «огромные» и наконец «ониксовый взгляд, направленный в самое сердце». У Персефоны — «зелёные, как болотная топь», потом «вспыхнувшие пламенем», потом «изумрудные», потом «зелёное пламя». Если собрать все описания глаз из этой книги — получится каталог контактных линз. С доставкой из царства мёртвых.
Но глаза — только начало. Дальше идут мурашки. Мурашки пробегают по коже примерно каждые полторы страницы. Мурашки от его голоса. Мурашки от её взгляда. Мурашки от прикосновения. Мурашки от шёпота. Мурашки от воспоминания о мурашках. Если бы мурашки в этой книге были настоящими насекомыми, санэпидемстанция давно бы закрыла издательство «Клевер» на карантин.
Следом — дыхание. Оно перехватывается с частотой, которая в реальной жизни называется астмой. «У неё перехватило дыхание.» «У него перехватило дыхание.» «Их дыхание переплелось.» «Его дыхание щекотало её кожу.» Через двести страниц хочется вызвать этим людям скорую — не из-за любви, а из-за хронической дыхательной недостаточности.
И вишенка — «покрылась мурашками от его слов». Делон использует эту конструкцию как знаки препинания. Там, где нормальный автор поставил бы точку или, страшно сказать, написал бы что-нибудь осмысленное, Делон втыкает мурашки. Это не проза — это эмоциональный спам. Письмо из папки «Нежелательная почта», которое каким-то образом прошло все фильтры и оказалось на полке книжного магазина.
Делон пишет так, будто ей платят за каждое прилагательное и штрафуют за каждый глагол. Существительное без двух эпитетов для неё — голое и непристойное. Нельзя просто «глаза» — нужны «кристально-голубые глаза, в которых отражалась мальчишеская дерзость». Нельзя просто «голос» — нужен «глубокий, хриплый, даже сексуальный, но не наигранно». Нельзя просто «волосы» — нужны волосы, которые «сияли, точно пшеница, но кончики оставались чёрными, словно окунутыми в золу». Золу. Пшеницу. В одном предложении. На одной голове. Это не описание — это рецепт деревенского хлеба.
Знаете, что отличает хорошего писателя от плохого? Хороший знает, когда остановиться. Когда одно точное слово стоит десяти красивых. Когда молчание между строк говорит громче любого прилагательного. Делон этого не знает. Она засыпает читателя словами, как ребёнок засыпает ёлку мишурой — и ещё, и ещё, и вот сюда тоже, пока под блёстками не исчезает само дерево. Под прилагательными Делон давно исчез текст. Осталась только мишура. Красивая, блестящая, совершенно пустая.
Олимп на минималках
Теперь — боги. Ретеллинг, говорите? Переосмысление мифологии? Новый взгляд на античность? Ну-ну.
Персефона и Аид в этой книге — это Лариса Гузеева и Василий с Первого канала в программе «Давай поженимся». Только с бидентом и венком из шиповника. Они сидят на облаке, смотрят вниз на смертных, комментируют каждый шаг, охают, ахают, переглядываются. «Правда они милые?» — спрашивает Персефона. Правда, отвечает Аид. И обнимает жену. И нюхает ей шею. И шепчет на ухо. Они нюхают друг друга чаще, чем говорят о судьбах мира. Бог смерти, повелитель подземного царства, владыка всех когда-либо умерших — и его главная функция в тексте: нюхать жену и щёлкать пальцами в нужный момент. Харон бы утопился в собственном Стиксе от стыда.
Персефона — та ещё штучка. В прологе она заявлена как существо, способное бросить вызов судьбе. На деле — суетливая сваха, которая носится между влюблёнными и устраивает им «случайные» встречи. Подослала газету профессору, чтобы тот пошёл в нужный ресторан. Наорала на официантку, чтобы Тристан обслужил нужный столик. Поцеловала парня в щёку, чтобы ему «повезло». Это не богиня — это администратор из Тиндера с расширенными полномочиями.
Гермес — бог торговли, покровитель путников, проводник душ в царство мёртвых — работает таксистом на жёлтом «Пежо». Рыжий, подмигивает, флиртует с Персефоной и краснеет от её взгляда. Олимпийский бог. Краснеет. Зевс в своё время хотя бы превращался в быка — было хоть какое-то достоинство. А тут — рыжий парень, который забыл про День святого Валентина и мчится к девушке из Страсбурга. Гермес Триждывеличайший, говорите? Гермес Трижды-Припаркуйся.
Олимпийский совет — это отдельный номер. Мойры, Гера, Деметра, Гермес — собираются и спорят о судьбе двух смертных с энергией родительского чата в WhatsApp. «Они не должны быть вместе!» — пишут мойры. «Да ладно, пусть живут», — отвечает Гермес и кидает стикер с золотой монетой. Гера ходит вокруг трона и поджимает губы. Деметра исчезает, хлопнув дверью, чтобы явиться во сне к бабушке Ирис и показать ей компромат на внучку. Боги Олимпа ведут себя как соседи по коммуналке, которые обсуждают, кто с кем спит на третьем этаже. Только у соседей хотя бы есть чувство реальности.
Мифология здесь не переосмыслена. Она не деконструирована. Она не пережита и не прожита заново. Она — использована. Как подарочная обёртка для конфеты, внутри которой ничего нет. Красивая бумажка с греческим орнаментом, а развернёшь — пустота и запах дешёвого клея. Делон берёт имена — Персефона, Аид, Гермес, Деметра, мойры — и вешает их на персонажей, у которых от мифологии ровно столько же, сколько у ресторана «Олимп» на Рублёвке от настоящей Греции. Вывеска есть. Колонны пластиковые. Внутри — бизнес-ланч за четыреста рублей.
Нарцисс отдыхает
Но всё вышеперечисленное — цветочки. Ягодка ждала в постскриптуме.
Дана Делон вписала себя в собственную книгу. Не намёком. Не аллюзией. Не тонкой литературной игрой, когда автор мелькнёт тенью на заднем плане и исчезнет, оставив знающего читателя с усмешкой. Нет. Она вписала себя — в полный рост, с именем и фамилией, с автограф-сессией в книжном магазине W. H. Smith на улице Риволи. И заставила бога смерти её рекламировать.
Сцена такая. Аид и Персефона наблюдают за влюблёнными в книжном. Рядом стоит женщина с кудрявой причёской, листает роман и подслушивает. Персефона замечает её и говорит: наверняка писательница, собирает материал. А Аид — бог, повелитель мёртвых, существо, которому поклонялись тысячелетиями, — поворачивается и произносит: «Даной Делон. Запомнишь?» Бог. Смерти. Называет. Автора. По имени. И просит. Запомнить. Я перечитал это трижды, чтобы убедиться, что у меня не галлюцинации. Нет. Это действительно написано. Чёрным по белому. В книге, которая продаётся за деньги.
Но подождите — дальше лучше. В постскриптуме Персефона приходит на автограф-сессию Делон. Покупает пять экземпляров. Просит подписать — для Амура, для трёх мойр и для Геры. То есть книга Даны Делон — в мифологии Даны Делон — становится сакральным артефактом, который богиня весны дарит богам Олимпа на День святого Валентина. Книга побеждает судьбу. Книга сильнее мойр. Книга — послание богам от богини.
Вдумайтесь. Автор написала текст, в котором её собственная книга — дар олимпийцам. В котором бог смерти знает её по имени. В котором Персефона гордится тем, что поспособствовала появлению этого шедевра. Нарцисс, увидев такое, утопился бы повторно — но на этот раз не от любви к себе, а от зависти к конкурентке. Потому что Нарцисс хотя бы смотрелся в чужой пруд. А Делон выкопала свой, наполнила его собственными слезами умиления, нырнула — и объявила это литературой.
Есть в этом что-то одновременно восхитительное и пугающее. Как татуировка собственного лица на собственной спине. Технически — можно. Практически — зачем? А главное — кто будет смотреть?
Трусость на пороге шедевра
А теперь — о главном преступлении. Не о глазах, не о мурашках, не о мудборде из Pinterest. О том, что могло быть — и не случилось.
В прологе Персефона произносит вещь страшную и настоящую. Смысл такой: любовь не делает человека гением. Боль делает. Потеря. Когда у тебя отнимают то единственное, ради чего ты дышал. Вот тогда — из раны, из пепла, из ничего — рождается искусство. И Персефона решает: она даст Тристану любовь. А потом заберёт. Осознанно. Хладнокровно. Как хирург, который режет, зная, что будет больно, но верит, что это спасёт.
Это мощная идея. Жестокая. Трагическая. Взрослая. Бог, который калечит людей ради красоты. Любовь как инструмент пытки. Искусство как побочный продукт страдания. Тут пахнет Достоевским, тут мерцает «Фауст», тут можно было написать текст, от которого читатель не уснёт в обнимку с подушкой, а проснётся в холодном поту и будет думать неделю. Тут — настоящая литература стояла в дверях и ждала, когда её впустят.
Делон не впустила. Делон захлопнула дверь, задёрнула шторы и побежала обратно в Pinterest клеить коллаж с цветочками.
Что происходит после пролога? Персефона — та самая, которая обещала причинить боль ради гениальности — начинает вести себя как добрая фея из детского утренника. Подсылает героям попутный ветер. Создаёт защитный купол от дождя. Целует Тристана в щёку на удачу. Плачет от умиления, глядя на их свидание. Ругается с мойрами за право влюблённых быть вместе. Богиня, задумавшая трагедию, превращается в тётушку, которая подглядывает за молодёжью из-за куста и утирает слёзы платочком. Где жестокость? Где цена? Где кровь, из которой должно было вырасти искусство?
Нигде. Потому что Делон испугалась. Она подошла к краю пропасти, заглянула вниз, увидела там настоящую глубину — и отпрыгнула. Потому что настоящая глубина — это страшно. Настоящая трагедия — это когда читателю больно и нет утешения. Это когда Персефона действительно отнимает любовь — и не возвращает. Это когда Тристан становится гением, но платит за это так, что лучше бы остался официантом. Это когда читатель закрывает книгу и не может простить автора. Вот это — литература. А то, что сделала Делон — это продукт. Продукт не имеет права расстраивать покупателя.
В финале — хеппи-энд. Все нашли друг друга. Никто не заплатил настоящую цену. Персефона пожимает плечами: «Не так я хотела это закончить». Одна фраза. Невнятная, вялая, ни к чему не обязывающая. Вот и всё, что осталось от замысла, в котором бог калечит человека ради красоты. Одно пожатие плеч — и бегом к кассе.
Знаете, что это напоминает? Это как если бы Софокл написал «Царя Эдипа», довёл до момента, когда герой узнаёт правду, — и вместо ослепления вставил сцену, где Эдип обнимает Иокасту, все мирятся, а хор поёт «всё будет хорошо». Зритель доволен. Билеты проданы. Катарсис отменён за ненадобностью.
Делон не бездарна — и в этом главная трагедия. Бездарный человек не смог бы придумать такой пролог. Не смог бы даже подойти к этой двери. Она подошла. Она увидела. И выбрала безопасность. Потому что безопасность продаётся. А правда — нет.
Йогурт с мифологическим вкусом
И вот мы дошли до главного вопроса. Что это такое — «Аид и Персефона. Симфония судьбы»? Книга? Нет. Литература? Боже упаси. Роман? Только если роман — это всё, что длиннее ста страниц и содержит поцелуй.
Это товар. Продукт. Единица контента, рассчитанная с точностью маркетолога, который знает свою целевую аудиторию лучше, чем мать знает ребёнка. Аудитория — девочки от шестнадцати до двадцати двух. Те, что ставят свечки в Pinterest, слушают Hozier в наушниках по дороге в универ, мечтают о Париже по фотографиям из Tumblr и считают, что любовь — это когда красивый мальчик говорит красивые слова на фоне красивого заката. Для них эта книга — как ванна с пеной после тяжёлого дня. Тёплая, ароматная, пенная. И абсолютно бессмысленная. Но мылит исправно.
Формула проста. Берёшь девочку — красивую, богатую, несчастную. Берёшь мальчика — бедного, мудрого, красивого. Добавляешь Париж. Добавляешь запретную любовь. Добавляешь злую бабушку. Разлучаешь. Воссоединяешь. Заворачиваешь в мифологию — неважно какую, хоть греческую, хоть скандинавскую, хоть ацтекскую, лишь бы названия были красивые. Ставишь цену. Продаёшь. Повторяешь через полгода. Двадцать восемь раз.
Делон не бездарна — и я повторяю это сознательно, потому что бездарность была бы оправданием. Бездарный человек не умеет строить сцену — Делон умеет. Бездарный не чувствует ритм диалога — Делон чувствует. Бездарный не способен выдумать пролог, от которого по спине проходит холодок, — Делон способна. У неё есть слух. Абсолютный слух. Проблема в том, что она всю жизнь использует его, чтобы писать джинглы для рекламы йогурта. Только йогурт хотя бы полезный — в нём кальций и бифидобактерии. В «Симфонии судьбы» нет ничего. Пустые калории. Литературный фастфуд, от которого не умрёшь, но и не вырастешь.
И вот что меня по-настоящему злит. Не книга. Книга — ладно, мало ли на свете плохих книг, они выходят каждый день и каждый день забываются. Злит другое. Где-то есть девочка, которая прочитала этот роман и решила, что так выглядит любовь. Что любовь — это когда красивый блондин с татуировкой пчёлки говорит тебе «ты — вселенная» в подсобке со швабрами. Что любовь — это три свидания и вечность. Что мужчина из гетто разговаривает цитатами из философских словарей. Что боги лично следят за твоей судьбой. Что всё закончится хорошо — обязательно, непременно, по контракту.
А потом эта девочка выйдет на улицу. И встретит настоящего парня. Который не блондин. Который не читал Паскаля. Который скажет что-нибудь глупое, потому что люди говорят глупости — это нормально, это называется жизнь. И она будет разочарована. Потому что Дана Делон пообещала ей мудборд, а жизнь выдала человека.
Вот за это я и не могу простить этот конвейер. Не за глаза, не за мурашки, не за фамилию на вырост. А за ложь. Красивую, упакованную, продаваемую ложь, которая маскируется под любовь и продаётся по цене мягкой обложки.
Книжку я, кстати, положил обратно на тумбочку. Пусть девчонка заберёт. Может, ей понравилось. А я пойду перечитаю что-нибудь настоящее. Где глаза просто глаза, мурашки — от холода, а дыхание перехватывает только когда бежишь за автобусом.
