Единственный роман Эмили Бронте «Грозовой перевал» экранизировали тридцать пять раз. Тридцать пять. Немой фильм 1920 года — плёнка не сохранилась, сгинула, истлела, но киношников это не остановило. Они лезут на этот роман, как альпинисты на Эверест: каждый уверен, что именно он дойдёт до вершины, а трупы предшественников — это просто чужие ошибки. Болливуд снял мюзикл. Япония сделала свою версию. Мексика — теленовелу. MTV в 2003-м запихнул Хитклифа в старшую школу и обложил попсовыми песнями — за двадцать три года до того, как Эмеральд Феннелл решила, что это хорошая идея. Итальянцы снимали дважды. Был даже фильм 2015 года под названием «Wuthering High School» — в Малибу, да-да, среди пальм и сёрферов. Девочка из йоркширского пасторского дома, написавшая один роман и умершая в тридцать лет от туберкулёза, стала самой экранизируемой заложницей мирового кинематографа.
И вот 2026 год. За дело берётся Эмеральд Феннелл — женщина, которая в «Солтберне» заставила Барри Кеогана лизать ванну и танцевать голым, а за «Promising Young Woman» получила «Оскар». Кэтрин Эрншо играет Марго Робби, только что снявшая корону Барби. Хитклифа — Джейкоб Элорди, красавец из того же «Солтберна», который перед съёмками собирался бросить кино, но Феннелл позвала без кастинга, и он, конечно, передумал. Саундтрек пишет Charli XCX. Премьера — 13 февраля, канун Дня Валентина. Готический роман Эмили Бронте о разрушительной одержимости, классовой ненависти и двух поколениях изуродованных судеб — в подарочной упаковке с бантиком.
Что могло пойти не так? Ну, если коротко — всё.
Банда: кто собрал эту шайку и зачем
Эмеральд Феннелл — режиссёр, у которого два режима: шок и глянец. Третьего не дано. В «Promising Young Woman» она отправила Кэри Маллиган мстить насильникам в конфетных декорациях и получила «Оскар» за сценарий. В «Солтберне» устроила Барри Кеогану бенефис с вылизыванием ванны, танцами нагишом и кровью на паркете — интернет взорвался, TikTok захлебнулся нарезками, критики спорили, искусство это или цирк. Выручка окупила бюджет в первые выходные. Формула Феннелл проста как кувалда: возьми что-нибудь респектабельное, залей провокацией, упакуй красиво, жди хайп. С триллером это работает. С сатирой — тоже. С Эмили Бронте — ну, тут есть нюанс. Нюанс в том, что Бронте — не материал для хайпа. Бронте — это порода, которая крошит инструменты.
Но Феннелл не одна. За ней стоит Марго Робби — не просто актриса, а продюсер. Её компания LuckyChap уже выпустила оба предыдущих фильма Феннелл. И «Барби», между прочим. Робби умеет считать деньги лучше, чем играть англичанок XIX века, и это не оскорбление — это комплимент её продюсерскому чутью. Когда Netflix предложил за «Грозовой перевал» сто пятьдесят миллионов долларов, Робби и Феннелл отказались. Им нужен был кинотеатр. Большой экран. Событие. Warner Bros. забрал права за восемьдесят миллионов и пообещал масштабную маркетинговую кампанию. Дешевле на семьдесят миллионов, зато с красной дорожкой.
Джейкоб Элорди — отдельная песня. Человек перед съёмками публично размышлял о том, чтобы бросить актёрскую профессию. Экзистенциальный кризис, усталость от Голливуда, поиски себя — всё как положено красивому двадцатисемилетнему австралийцу. Феннелл позвонила и предложила Хитклифа. Без кастинга. Без проб. Просто — ты, роль, давай. Элорди, конечно, передумал уходить. Видимо, Йоркширские пустоши показались ему достаточно далёкими от Голливуда, чтобы считаться побегом.
Премьера была 13 февраля 2026 года. Четверг. Канун Дня святого Валентина. И если кто-то думает, что это совпадение, — у меня для вас плохие новости. Это не совпадение. Это бизнес-план, напечатанный розовым шрифтом на открытке с сердечками.
Вскрытие показало: половины органов нет
Роман Эмили Бронте — это два поколения. Две семьи. Два дома. Это архитектура, в которой каждый этаж держит следующий: страсть Кэтрин и Хитклифа порождает месть, месть калечит детей, дети — третье поколение — выбираются из-под обломков. Убери вторую половину — и это уже не «Грозовой перевал». Это половина «Грозового перевала». Огрызок. Культя.
Феннелл убрала всё. Кэти-младшая — нет. Хэртон — нет. Линтон-младший — нет. Вся вторая генерация, ради которой Бронте, собственно, и выстраивала первую, — вырезана, как аппендикс. Хиндли, старший брат Кэтрин, человек, чья деградация запускает половину сюжетных пружин романа, — сведён до Мартина Клунса в роли отца-пьяницы, который жрёт, пьёт и существует как мебель с одышкой. Девять ключевых персонажей испарились. Не переосмыслены, не сжаты, не переписаны — просто выброшены. Как черновик. Как мусор. Как будто Бронте писала с запасом и сама не знала, зачем ей вторая половина книги.
Зато что добавлено — о, тут Феннелл не поскупилась. Фильм открывается сценой публичной казни. Повешенный мужчина. У него на виселице — эрекция. Кэтрин и Нелли в толпе — наблюдают в экстатическом восторге. Это первый кадр. Первое, что видит зритель. Не вересковые пустоши, не ветер, не дом на холме — а стояк мертвеца и восторг героини. Добро пожаловать в мир Эмеральд Феннелл, располагайтесь.
Дальше — больше, хотя казалось бы, куда. Отношения Кэтрин и Хитклифа сведены к одному агрегатному состоянию: сексуальное напряжение. Не классовый конфликт. Не метафизическая связь двух существ, которые ощущают себя одним целым. Не «Я — это Хитклиф» как экзистенциальный крик. Нет. Просто двое очень красивых людей трутся о каждую горизонтальную и вертикальную поверхность в радиусе трёх миль от Йоркшира. Ни один камень, ни одна стена, ни один клочок высокой травы не уцелел, как заметил критик. Весь фильм, по выражению обозревателя Vulture, буквально сочится жидкостями: улитка ползёт по стеклу, оставляя томный слизистый след; служанка провокационно мнёт блестящее тесто на кухонном столе; яичные желтки стекают; свиная кровь хлюпает в конюшне; спина Хитклифа блестит от пота крупным планом. Если бы Феннелл снимала «Войну и мир», Бородинское поле, вероятно, тоже бы чем-нибудь сочилось.
И вот что прекрасно. Феннелл сама поставила название фильма в кавычки. Официально. На постерах, в титрах — «Wuthering Heights» в кавычках. И объяснила: «Я не могу сказать, что снимаю "Грозовой перевал". Это невозможно. Я снимаю версию». Гениальный ход. Индульгенция, выписанная самой себе до начала богослужения. Кавычки как юридический отказ от ответственности: мы предупреждали, что это не Бронте. Вы сами пришли. Претензии — к кассе, возврат — нет.
Только вот проблема, Эмеральд. Кавычки не спасают. Когда ты берёшь чужое имя, чужой роман, чужую историю — и ампутируешь половину, а на место отрезанного пришиваешь эрекцию на виселице и улитку на стекле, — кавычки уже не алиби. Это подпись под актом вандализма.
Двое красивых: когда обложка Vogue заменяет актёрскую игру
Марго Робби — талантливый человек. Это надо сказать сразу, чтобы потом не обвинили в предвзятости. Она прекрасна в «Тоне против всех». Убедительна в «Однажды в Голливуде». Блистательна в «Барби». Но Кэтрин Эрншо — это не Барби. Кэтрин Эрншо — это женщина, в которой одновременно живут жестокость и нежность, сословное высокомерие и звериная тоска, расчёт и безумие. Она говорит «Я — это Хитклиф» не потому что влюблена, а потому что ощущает метафизический разлом внутри себя. Это роль, которая требует тьмы. Настоящей, нутряной, неудобной тьмы.
Что делает Робби? Робби бегает по вереску в мокром платье. Рыдает. Целуется. Снова бегает. Снова рыдает. Переключается между двумя состояниями — бимбо и истерика — с частотой пульта от телевизора. Критик The Times написал, что характеры в этом фильме не отражают сложности даже Instagram-рила, не говоря уже о величайшем готическом романе английской литературы. Жёстко. Но точно. Робби играет не Кэтрин — она играет идею Кэтрин, увиденную через фильтр Pinterest: красивая, страдающая, фотогеничная, абсолютно пустая.
Но если Робби хотя бы старается, то Элорди — это катастрофа другого порядка. Хитклиф в романе Бронте — фигура почти демоническая. Подкидыш неизвестного происхождения, которого подозревают в цыганских, а то и дьявольских корнях. Человек, чья любовь неотличима от ненависти. Человек, который планомерно уничтожает две семьи, включая собственного сына, и умирает с улыбкой — потому что наконец соединяется с мёртвой Кэтрин. Эту роль играли Лоренс Оливье — и привнёс в неё шекспировский масштаб. Тимоти Далтон — звериную психосексуальную энергию. Рэйф Файнс — холодное, методичное безумие. Том Харди — физическую угрозу, от которой хотелось отодвинуться от экрана.
А что привнёс Джейкоб Элорди? Торс. Красивый, рельефный, безупречно подсвеченный торс. И скулы. И взгляд из-под бровей — тот самый, с обложки Vogue Australia, где он позирует рядом с Робби в рамках промо-тура. Кевин Мэйхер из The Times назвал его Хитклифа «странным и неинтересным» — bizarre uninteresting. Два слова, которые никогда не должны стоять рядом с именем Хитклифа. Странный — да, всегда. Неинтересный — это приговор.
И вот что обидно: лучшего персонажа фильма играет не Робби и не Элорди. Лучшего персонажа играет Элисон Оливер — в роли Изабеллы Линтон, второстепенной фигуры, которую Бронте создавала как жертву, а Феннелл — как комическую психопатку с эротическим альбомом и кукольным домиком. Оливер ворует каждую сцену, в которой появляется. Критики — и те, кто хвалят фильм, и те, кто его хоронят, — сходятся в одном: Изабелла интереснее, смешнее и живее обоих главных героев вместе взятых. Когда второстепенный персонаж переигрывает центральную пару с суммарным гонораром в десятки миллионов — это не удача кастинга. Это диагноз.
Charli XCX на вересковых пустошах: саундтрек апокалипсиса
У романа Эмили Бронте есть свой звук. Это ветер. Ветер, который воет в каминных трубах Грозового перевала, свистит в вереске, хлещет дождём по окнам. Этот ветер — не декорация, а действующее лицо. Он есть почти на каждой странице. Каждая экранизация, от Уайлера в 1939-м до Андреа Арнольд в 2011-м, это понимала. Даже телеверсия 1978 года, которая вдохновила Кейт Буш написать ту самую песню, — держалась на звуке ветра за кадром.
Феннелл решила иначе. Вместо ветра — Charli XCX. Целый альбом оригинальных песен. Четыре сингла: «House», «Chains of Love», «Wall of Sound», «Always Everywhere». Поп-техно-электроника с битами, под которые хорошо трясти головой в лондонском клубе в три часа ночи, но не очень хорошо умирать от разбитого сердца в йоркширской глуши XVIII века. Композитор — Энтони Уиллис, тот же, что писал музыку к «Солтберну». Ему, видимо, сказали: делай как в прошлый раз. Он и сделал. Только в прошлый раз это был фильм про богатых социопатов в загородном поместье, а сейчас — готический роман Бронте. Но кого это волнует, когда бит качает.
Визуально — другое дело. Оператор Линус Сандгрен снимал «Ла-Ла Лэнд» и тот же «Солтберн», и вот тут надо отдать Феннелл должное: картинка роскошная. Даже критики, которые ставили фильму одну звезду, признавали — каждый кадр можно вешать на стену. Грозовой перевал как локация — кошмар из руды и мокрого камня, стены сочатся водой, в стойлах хлюпает кровь. Поместье Линтонов — напротив, приторная кукольная роскошь. Контраст работает. Костюмы нарочито анахронистичные: Феннелл смешивает эпохи, засовывая Робби то в платье, которому место на подиуме Valentino, то в лохмотья, сквозь которые просвечивает всё, что должно просвечивать. Красиво? Безусловно. Как витрина бутика на Bond Street. И примерно так же глубоко.
Постер фильма — оммаж «Унесённым ветром»: Робби и Элорди в объятиях, пламя на фоне, шрифт с завитушками. Промо-тур — обложка Vogue Australia, совместная фотосессия, «Brontë-core» как модный тренд сезона вместо прошлогоднего «Barbie-core». Маркетинговая кампания, которую Warner Bros. обещал за свои восемьдесят миллионов, сработала безукоризненно. Собственно, она рассказала про фильм всё: горячие тела, дорогие ткани, дизайнерская грязь на дизайнерских скулах. Если после двух трейлеров, четырёх синглов Charli XCX и обложки Vogue вам кажется, что вы уже посмотрели фильм, — вы не ошибаетесь. Вы его посмотрели. Больше там ничего нет.
Питер Брэдшоу из The Guardian уложил всю эстетику фильма в одну фразу: двадцатистраничная фотосессия для глянцевого журнала, снятая на болотах. Точнее не скажешь. Разве что добавить: фотосессия отличная. Журнал — так себе.
Война рецензий: где проходит линия фронта
Шестьдесят процентов на Rotten Tomatoes при двухстах сорока восьми рецензиях. Пятьдесят шесть на Metacritic. CinemaScore — «B», что на языке голливудской статистики означает «зрители не потребовали вернуть деньги, но и друзьям не порекомендуют». Для справки: «Promising Young Woman» имела 90% на RT. «Солтберн» — 71%. Каждый следующий фильм Феннелл нравится критикам меньше предыдущего. Динамика прямая, как график падения курса рубля. Ещё один фильм — и она выйдет в отрицательные значения.
Но цифры — это скучно. Интересно другое: линия раскола. Она проходит не между хорошими и плохими критиками, не между мужчинами и женщинами, не между американцами и британцами. Она проходит ровно по одной границе: те, кто смотрит кино телом, против тех, кто смотрит кино головой.
Лагерь первый — восторг. Дэвид Симс из The Atlantic назвал фильм бурным плотским удовольствием. Обозреватель Variety написал, что Феннелл выводит на экран то, что предыдущие экранизации держали под замком. NME поставил четыре звезды из пяти с оговоркой: «если принять фильм на его условиях». Линдси Бар из Associated Press написала, что в эпоху, когда кино боится секса, Феннелл хотя бы даёт зрителю «корсетный кинк и игры в доминирование от двух генетически одарённых австралийцев». Обратите внимание на аргументацию: плоть, кинк, визуальное удовольствие. Ни одного слова о тексте Бронте. Ни одного — о глубине, о структуре, о трагедии. Фильм хвалят как массаж — за приятные ощущения.
Лагерь второй — расстрел. Питер Брэдшоу из The Guardian выдал две звезды и назвал фильм эмоционально пустым провалом с порванными корсетами. Кевин Мэйхер из The Times — романтика без химии между персонажами, чья глубина не дотягивает до уровня Instagram-рила. The Independent и вовсе сравнил фильм с дешёвым любовным романом из серии Mills & Boon — и поставил одну звезду. Джастин Чан из The New Yorker нашёл идеальную формулировку: экстравагантная поверхностность. Time написал, что фильм Феннелл рядом с любой предыдущей экранизацией смотрится как огарок свечи рядом с люстрой. А рецензент Observer из университета Нотр-Дам не стал церемониться вовсе: бессмысленная и чудовищная адаптация. Тоже два слова — и тоже приговор.
И вот что важно. Этот раскол — не вопрос вкуса. Это диагноз. Когда критики, которые хвалят фильм, хвалят его за ощущения, а критики, которые ругают, ругают за отсутствие смысла, — это не разница во мнениях. Это два разных ответа на один вопрос: зачем существует кино? Если кино — это ощущение, вибрация, текстура кожи крупным планом, — фильм Феннелл удался. Если кино — это способ рассказать историю, которая изменит тебя, — фильм провалился. Раскол критиков — это не про «Грозовой перевал». Это про то, что мы готовы принять вместо искусства.
И судя по $83 миллионам мировых сборов — готовы принять многое.
Приговор: кавычки не спасут
Эмили Бронте написала один роман. Один. Не серию. Не франшизу. Не «вселенную» с правами на мерч и спин-оффы. Один роман — в пасторском доме в Хоэрте, в деревне, где за окном было кладбище, а за кладбищем — вересковая пустошь, а за пустошью — ничего. Ей было двадцать семь, когда она его закончила. Тридцать — когда умерла от туберкулёза. Она не узнала, что написала великий роман. Она не узнала, что его будут проходить в школах, разбирать в университетах, экранизировать тридцать пять раз. Она просто написала — и умерла.
Роман, который она оставила, — это не история любви. Это вскрытие. Скальпелем — по живому. Одержимость, которая не украшает, а уродует. Классовая ненависть, которая передаётся по наследству, как болезнь крови. Месть, которая пожирает мстителя раньше, чем жертву. Два поколения искалеченных людей — и в финале не счастливый конец, а тишина после катастрофы. Бронте не писала любовный роман. Она писала трагедию — из тех, после которых хочется долго молчать.
А в 2026 году этот роман превращается в двухчасовой видеоклип. Премьера — 13 февраля, идеальный подарок на День Валентина. Саундтрек — Чарли Экс-Си-Экс. Главные герои — на обложке глянцевого журнала. Маркетинговый хештег — «Бронте-кор». Восемьдесят три миллиона долларов мировых сборов. Кавычки в названии.
И вот эти кавычки — самое честное, что есть в фильме Феннелл. Честнее, чем она сама думала. Потому что это действительно не «Грозовой перевал». Это «Грозовой перевал» — готовый к франшизе, одобренный ко Дню Валентина, заточенный под короткие видео. Товар. Продукт. Контент. Красивая коробка, в которой когда-то лежало что-то настоящее, но его вынули, а коробку продали.
Эмили Бронте лежит на кладбище церкви Святого Михаила в Хоэрте. Рядом — сёстры, отец, брат. Над могилами — тот самый ветер, который она вписала в каждую страницу своего единственного романа. Ветер, который Феннелл заменила на Чарли Экс-Си-Экс.
Он воет там и сейчас. Может, чуть громче обычного.
