Андрей Вадимович Макаревич (признан в РФ иноагентом) написал повесть «Евино яблоко» — и пока вы перечитываете это предложение второй раз, пытаясь понять, не опечатка ли, не Пелевин ли, не перепутали ли чего в редакции, — нет, всё правильно: тот самый Макаревич (признан в РФ иноагентом), который тридцать лет жарил омлеты в телевизоре и полвека пел про поворот, куда нас несёт, сел за стол и написал прозу, причём такую, что хочется позвонить маме и сказать: мама, помнишь дядьку из «Смака», который тебя научил правильно резать лук, — так вот он, оказывается, ещё и писать умеет, и писать так, что лук уже режет тебя.
Ну конечно, скажут нам культурные люди, — ещё один артист полез в литературу, знаем-знаем, видели, как Лепс издал книгу мудрых мыслей, как Басков что-то надиктовал, и обложка там была красивее содержания раз в сорок, — конечно, Макаревич (признан в РФ иноагентом) в свои семьдесят два решил дописать к бесконечной медали «рок-музыкант, акварелист, телеповар, аквалангист» ещё одну нашлёпку — «прозаик», и какое же разочарование ждёт всех, кто решит по этому поводу зевнуть и перелистнуть, потому что дядька из «Смака» взял и приготовил блюдо, от которого встаёшь из-за стола другим человеком, а в тарелке ещё половина, и добавки не стыдно попросить.
Сборник тихо выпустило израильское издательство BAbook — маленькая лавочка, которая кормит русской прозой тех, кто ещё читает по-русски и не подавился, — и ни один литературный критик от Москвы до Владивостока даже ухом не повёл, потому что критики наши устроены как кассирши в супермаркете: они точно знают, какой товар настоящий, а какой просрочен, но проверяют только тех, кого привыкли проверять, а Макаревич (признан в РФ иноагентом) давно стоит в отделе «музыка и развлечения», и его полку с прозой не сканируют, не пробивают и не выкладывают на витрину — и зря, потому что на этой полке лежит такое, за чем в нормальной стране выстроилась бы очередь как за варёной колбасой в 1983-м.
Рентген с петрушкой: что внутри пирога
Повесть открывается предисловием, где Макаревич (признан в РФ иноагентом) клянётся, что все персонажи вымышлены, — после чего выводит на сцену рок-музыканта Егора с группой «Вечные двигатели», в которой играют басист Митя, клавишник Дюка, барабанщик Борзый и командует директор Виталик, и вся эта конспирация работает примерно как накладные усы на человеке, которого двадцать лет показывали по первому каналу крупным планом: усы видят все, лицо под ними — тоже все, и единственный, кто искренне верит в маскировку, — сам человек в усах, приговаривающий «нет, ну совершенно другой человек, мама родная не узнает».
И вот этот совершенно-другой-человек-Егор на протяжении тринадцати глав проделывает путь, пересказ которого звучит как показания свидетеля, найденного у пивного ларька в пятницу после зарплаты: Егор прыгает с генуэзской крепости в море, его чуть не перемалывает метро на «Кропоткинской», сбивает «Волга», он собирает группу и полвека играет рок, женится два раза без успеха, влюбляется в Светку, Светка уходит к юноше из журнала «Не спи, замёрзнешь!», Егор стреляет себе в грудь из двустволки, вылетает из тела, рассматривает пыль на шкафу с ракурса, с которого живые люди шкафы не разглядывают, на подоконнике материализуется ангел по имени Толик — в честь покойного кота, — Толик сообщает, что человечество — санитарная плесень, а Пушкин с Эйнштейном — дрожжи, после чего в послесловии героя забивают арматурой нацисты из движения «Новая Россия», и аннотация на обложке всего этого безумия скромно сообщает: «Длинные истории с иллюстрациями автора» — всё равно что написать на дверях крематория «тёплое помещение с вентиляцией».
Филе на чугунной сковородке, или где шеф перестаёт выпендриваться
А теперь — к мясу, потому что мясо в этой повести такое, что хочется отодвинуть гарнир, взять руками и есть, обжигаясь. Лучшие куски «Евиного яблока» — куски, где Макаревич (признан в РФ иноагентом) перестаёт быть Макаревичем (признан в РФ иноагентом) и становится просто человеком, который помнит, как пахла эпоха, и умеет этот запах передать так, что у читателя щиплет в носу, хотя он родился в девяносто восьмом и самое подпольное, что видел в жизни, — это скачанный с торрента сериал.
Две страницы про сейшены семидесятых стоят иного романа-эпопеи целиком: Макаревич (признан в РФ иноагентом) в одном абзаце укладывает эпоху, как укладывают чемодан перед эвакуацией — быстро, жёстко, без сантиментов: тут и разрезанные пополам открытки-билеты, и портвейн «33» из горла по кругу в сортире, и директор клуба в кургузом пиджачке, мечущийся среди хиппанов, как космонавт среди марсиан, и менты, вырубающие сначала звук, потом по ошибке весь свет, а потом зажигающие люстру с таким лицом, будто лично поймали Гитлера, и пипл, спасающийся через чёрный ход, — и всё это летит с такой бешеной радостью, что понимаешь: вот так должна выглядеть проза о молодости — не «я помню чудное мгновенье», а «алло, пипл, на станцию двигать не надо, там ментура».
Худсовет в Калошном переулке — это уже чистый Гоголь, переписанный человеком, которого этот худсовет лично прожёвывал: товарищ Ходоков, похожий на Косыгина, медленно катает бумажные катышки по зелёному сукну, министерская крыса Скворцов произносит «размытые идеологические позиции» с лицом человека, лично застукавшего идеологию за изменой, космонавт Кашко заходит с медальками на пиджаке, великая певица Космачева влетает в финале и говорит ровно то, что нужно, голосом, после которого тишина звучит неприлично, — а потом Ходоков стряхивает катышки в ладошку и роняет: «У Министерства культуры своё мнение на этот счёт», — и всё, занавес, двенадцать пятьдесят пять, борщ остыл, свободны.
И поезд — ночной гастрольный поезд, где директор раскидывает по столику селёдку и «бородинский», клавишник тащит котлеты от жены, стаканы выпрошены у проводника до отправления, после пятой двое затевают вечный спор про музыку, а потом ты бредёшь по качающемуся коридору в ледяной сортир, стараешься наступать где посуше, нажимаешь педаль — и «в чёрное отверстие, громыхая стыками, рвётся ночь», — и вот эта фраза стоит дороже, чем половина полки «современная русская проза» в любом книжном от Москвы до Хабаровска.
Когда повар тянется за шафраном, а надо было просто посолить
В самом центре этого крепкого, честно прожаренного блюда торчит ингредиент, который шеф добавил не потому, что блюдо требовало, а потому что ему показалось: без него не примут всерьёз, — как владелец шашлычной, вдруг поставивший в меню фуа-гра, потому что стыдно быть просто хорошей шашлычной. Ингредиент этот — ангел по имени Толик, и с ним у Макаревича (признан в РФ иноагентом) отношения как у хорошего мясника с вегетарианским меню: вроде старается, но руки заточены под другое.
Толик появляется на подоконнике, хамит, острит в духе капустника при заводе «Серп и молот» — «Я ангел-хранитель, вневедомственная охрана», «Щас, шнурки поглажу», — и шутки добротные, за ними угадывается человек, с которым приятно выпить в полночь, но Толик — не человек, Толик — посланник небесной канцелярии, и когда посланник небесной канцелярии разговаривает как инженер третьей категории на корпоративе, тут прямо как если бы архангел Гавриил явился к Деве Марии и начал беседу с фразы «ну чё, Маш, есть тема».
Когда Толик философствует, становится совсем кисло: человечество — плесень на шариках, а это агент Смит из «Матрицы» без чёрных очков, время — не река, а океан, а это Борхес для бедных, прогресс ведёт к гибели, а это каждый второй фантаст от Уэллса до Стругацких, — хочется похлопать ангела по плечу: дружище, тебя опередили лет на пятьдесят, библиотечная карточка не помешала бы.
Но — и тут Макаревич (признан в РФ иноагентом) берёт реванш — Толик оживает там, где перестаёт объяснять вселенную и говорит правду в лицо: когда показывает Егору его собственную смерть и спрашивает с подоконника «ну что, понравилось?» — это не философия, это оплеуха, а когда роняет про Светку: «ты бесишься не потому, что потерял, а потому что тебя бросили, впервые в жизни» — это удар, после которого и герою нечего ответить, и читателю нечего, потому что каждый ловил себя на этом постыдном чувстве, только не каждому хватало ангела, чтобы ткнуть носом.
Картошка-пюре с сюрпризом внутри
Любовная линия — гарнир честный: не молекулярная пена, а картофельное пюре, которое не блистает, но без которого тарелка сиротеет. Две бывшие жены проносятся как попутные машины — мелькнули, посигналили, уехали, — а потом появляется Светка, и Макаревич (признан в РФ иноагентом) выдаёт сцену, за которую ему можно простить все кулинарные шоу: встреча в клубе «Бедные люди» на Ордынке, беззвучный диалог через зал, «ну вот, я здесь сижу» — «я вижу, чёрт возьми» — «ты будешь что-нибудь делать?» — «я не могу просто подойти к незнакомой девушке!», — и это написано так, что слышишь разговор, хотя вслух не произнесено ни слова.
Счастье у Макаревича (признан в РФ иноагентом) пролетает скороговоркой, как титры, которые никто не читает, зато несчастье разворачивается с мастерством человека, который точно знает, где болит. Презерватив, выпавший из Светкиной сумочки, — как косточка в филе: жуёшь, всё прекрасно, и вдруг хрусть. Потом поцелуй, в котором Егор по неуловимому изменению понимает, что всё кончено, и вся рок-звезда, все стадионы сложились к ногам юноши из журнала «Не спи, замёрзнешь!» — самая горькая и самая смешная сцена повести.
Счёт, который вынесли вместо десерта
И вот вы сидите, сытые, благодушные, слегка утомлённые тринадцатью главами, в которых Толик объяснял, что катализаторов берегут и перебрасывают на другой участок, — вы уже поверили, уже расслабились, и тут Макаревич (признан в РФ иноагентом) выносит счёт: «Спустя семь лет после последней беседы с Толиком его забили насмерть арматурой бойцы движения «Новая Россия» — прямо после концерта. Он выполнил своё предназначение». Три строчки. Пятьдесят слов. Тишина такая, что слышно, как у соседнего столика уронили вилку.
Три строчки — и всё переворачивается: либо ангел врал, либо — и от этого «либо» по спине ползёт нехорошее — не врал, и бережение катализаторов выглядит именно так, арматурой по голове, и фраза «он выполнил своё предназначение» звучит не как эпитафия, а как акт приёмки работ, подписанный небесной канцелярией. Единственное место, где Макаревич (признан в РФ иноагентом) бьёт без подушки, без иронии, без мягкой усмешки — так, что хочется вернуться к первой странице и перечитать заново, уже зная, чем кончится ужин.
Чаевые оставьте на столе, гардероб направо
«Евино яблоко» — повесть неровная, как дорога из Москвы в Петушки: местами трясёт, местами хочется выйти и пересесть, а местами открывается такой вид, что боишься моргнуть. Макаревич (признан в РФ иноагентом) не стал великим прозаиком — великие прозаики не называют ангелов в честь покойных котов и не вкладывают в уста небесных посланников шутки уровня «шнурки поглажу», — но стал настоящим, а это куда реже встречается, потому что настоящее — это кога пахнет, а не когда красиво написано на вывеске.
Проза Макаревича (признан в РФ иноагентом) работает там, где он доверяет собственному носу и уху, — и гаснет, когда решает, что читателю нужна философия, потому что философию читатель нагуглит сам, а вот как пахнет мокрый майский Арбат, и как играет диксиленд пожилых пьющих мужчин перед коробочкой из-под кефира, и как товарищ Ходоков катает шарики по зелёному сукну, — этого уже никто не напишет, потому что тех, кто помнит этот запах, с каждым годом меньше, а Макаревич (признан в РФ иноагентом) — передал, между делом, в повести, которую критики не заметят, потому что «ну он же не писатель», а он тем временем, не спрашивая разрешения, взял и написал — вопреки, поперёк и не вовремя, и кухня работает с утра, и ей всё равно, придут ли критики, потому что те, кому надо, уже сидят за столом.
