В ночь с одиннадцатого на двенадцатое февраля 1852 года русская литература понесла величайшую утрату. Так, во всяком случае, принято считать. На самом деле русская литература в ту ночь крепко спала, а не спал только Николай Васильевич Гоголь — сорока двух лет, автор «Ревизора», проживающий на правах вечного приживала во флигеле графа Александра Толстого на Никитском бульваре. Граф — не тот Толстой, который потом уйдёт из Ясной Поляны босиком, а другой, менее знаменитый, зато с жилплощадью, — из христианского милосердия содержал у себя гения, который за всю жизнь не обзавёлся ни углом, ни женой, ни приличным чемоданом. Всё имущество Гоголя после смерти оценят в сорок три рубля восемьдесят восемь копеек — хороший обед на четверых в московском трактире.
Около трёх ночи Гоголь разбудил слугу Семёна и велел принести портфель. Достал рукопись, перевязанную бечевкой, и положил в камин. Семён бросился умолять. «Не твоё дело! Молись!» — и поджёг свечой. Так Россия узнала, что рукописи горят, причём отлично, — Булгакову потом пришлось потратить целый роман, чтобы это опровергнуть.
Утром Гоголь объявил графу: промахнулся, хотел черновики — сжёг шедевр, лукавый попутал. Человек, который каждую фразу переписывал по восемь раз и работал стоя, потому что, сидя ему было недостаточно мучительно, — случайно кинул в огонь не тот свёрток. У кого не бывало — не кидайте в Николая Васильевича камином.
Через девять дней он умер. Последний бред: «Лестницу, поскорее, давай лестницу!» Куда собирался подниматься — осталось между ним и потолком графского флигеля. А теперь — стоп. Единственный свидетель сожжения — юный малограмотный Семён. Что горело — не читал. Видел бумаги, но бумаги — понятие растяжимое. А ведущий гоголевед Владимир Воропаев в 2025 году сказал прямо: беловой рукописи второго тома не видел никто и никогда. Может, гореть было нечему. А может, горело совсем не то. Чтобы разобраться, придётся отмотать на двадцать лет назад — к одной винокурне, к мертвецам и к Пушкину.
Винокурня, мертвецы и Пушкин, который потом пожалеет
«Мёртвые души» начались, прямо скажем, неприлично. Дальняя родственница Гоголя Марья Анисимо-Яновская до конца жизни утверждала, что идею поэмы Николай Васильевич украл не у Пушкина, а у её собственного дяди — помещика Харлампия Пивинского. У Харлампия было двести десятин земли, пятеро голодных детей, тридцать крепостных и одна винокурня, которая всю эту конструкцию кормила. Когда прошёл слух, что гнать вино разрешат только помещикам с пятьюдесятью душами, Харлампий не стал ждать милости от ревизии — и скупил мертвецов. Бумаги числили их живыми, хотя все давно лежали в земле, — зато Пивинский получал право продолжать производство. Чичиков, таким образом, не был выдумкой — он жил через дорогу от гоголевской усадьбы и гнал водку.
Второй источник — Пушкин. Во время кишинёвской ссылки Александр Сергеевич узнал восхитительную вещь: в городе Бендеры за несколько лет не зарегистрировано ни одной смерти. Бессарабский эликсир бессмертия оказался проще некуда — имена покойников присваивали беглым крестьянам, чтобы тех узаконить. Пушкин собирался использовать анекдот сам, но Гоголь выпросил. Анненков потом деликатно заметит, что Пушкин «не совсем охотно уступил своё достояние». Перевод с дипломатического на русский: отдал со скрипом и, возможно, пожалел.
Из дядиной винокурни и пушкинского анекдота Гоголь сконструировал замысел, от скромности которого захватывало дух: трёхтомная поэма по модели «Божественной комедии» Данте. Первый том — Ад, парад мерзавцев. Второй — Чистилище, перерождение жулика. Третий — Рай, воскрешение русской души. Данте потратил на «Комедию» четырнадцать лет и всё-таки дописал. Гоголь потратит двадцать — и вместо поэмы оставит горстку пепла и девять дней агонии. Но запомним пока одно имя: Пушкин. Он ещё вернётся — в самый страшный момент этой истории, и уже по совсем другому поводу.
Спасти Россию за пять тысяч рублей
В первом томе Гоголь показал Россию как она есть — и Россия не обиделась, потому что не узнала себя. Манилов мечтает о подземном ходе до Москвы. Ноздрёв врёт так вдохновенно, что сам себе верит к середине фразы. Собакевич в одиночку съедает осетра и жалуется на порции. Плюшкин тащит с дороги старую подмётку как трофей. Ни одного человека, за которого не стыдно, на четыреста страниц.
Второй том задумывался как лекарство. Помещик Костанжогло — земля родит втрое, мужики трезвые, будто крепостное право — это просто неудачное название для фермерского кооператива. Откупщик Муразов — святой с бухгалтерским образованием. Чичиков от их компании раскисает, садится в тюрьму и выезжает из города «какой-то развалиной прежнего Чичикова». В третьем томе ожидалась Сибирь и полное духовное обновление. По сути, Гоголь написал первый русский самоучитель «Как нам обустроить Россию» — за полвека до Чернышевского и за полтора до Солженицына. Чернышевский за свой вариант сел в крепость, Солженицына выслали. Гоголь поступил радикальнее обоих — сжёг рукопись и умер.
Тут бы вспомнить, что Данте — а с него Гоголь срисовал конструкцию — свою «Комедию» писал в изгнании, нищий, приговорённый к костру. Голодный изгнанник пишет про Ад — это честно. А Гоголь выпросил у Николая I пять тысяч рублей через Третье отделение — ту самую тайную полицию, которая цензурировала ему пьесы, — и укатил спасать русскую душу в Рим. «Ревизора» на сцену выпустил лично государь, потому что цензоры при виде текста впали в кому. Николай сходил на премьеру, хохотал и произнёс: «Всем досталось, а мне — более всех!» После чего автор главной сатиры на чиновников засел писать для них нравственный учебник — на деньги их начальника.
Как поссориться со всеми и остаться с Библией
В 1847 году Гоголь совершил поступок, по сравнению с которым сожжение рукописи — мелкое хулиганство. Он опубликовал книгу. Называлась она «Выбранные места из переписки с друзьями», и после неё друзей у Гоголя заметно поубавилось. В этом сочинении автор «Мёртвых душ» — человек, который только что на четырёхстах страницах доказал, что русский помещик есть существо бесполезное, жадное и, в лучшем случае, комичное, — вдруг объявил, что самодержавие прекрасно, крепостное право необходимо, а помещик обязан взять в руки Библию и объяснить мужику, зачем мужику нужен помещик. Видимо, затем, чтобы было кому читать Библию вслух.
Интеллигенция оторопела. Белинский не оторопел — Белинский взорвался. Написал Гоголю письмо, от которого бумага, казалось, дымилась ещё до вскрытия конверта. «Проповедник кнута, апостол невежества, поборник обскурантизма и мракобесия» — это не ругань, это адрес на конверте. Письмо было частным. Каким образом оно утекло в публику — отдельная тёмная история: списки разошлись по Петербургу и Москве так, как через сто пятьдесят лет будут расходиться скриншоты. За одно только чтение этого письма вслух Достоевский потом отправится на каторгу — за чужое красноречие.
Гоголь потерял своих. Те, кто его любил за первый том, за «Ревизора», за смех, который попадал в цель, — эти люди отвернулись. Публичная пощёчина от Белинского, шёпот в салонах, косые взгляды. А чужие — власть, император, Третье отделение — они Гоголя и не любили никогда, они ему платили, что не одно и то же, хотя Гоголь, кажется, какое-то время путал.
И вот в этих декорациях — друзья отвернулись, власть равнодушна, а сам он застрял между кнутом, который похвалил, и совестью, которая не отключалась, — Гоголь продолжает писать второй том. Десять лет. Человек, который взял деньги у государя и публично объявил крепостное право благом, теперь сочиняет для Чичикова путь к нравственному перерождению, хотя сам с каждым годом всё меньше верит в собственный рецепт. Ловушка захлопнулась задолго до камина — просто тогда ещё не пахло дымом.
Отрекись от Пушкина
В январе 1852 года умерла Екатерина Хомякова — жена близкого друга, женщина, которую Гоголь считал одной из достойнейших в своём окружении. Смерть чужая, но Гоголь принял её как собственную повестку. Начал угасать. На масленицу — когда нормальные люди едят блины — заговел и держал пост такой строгости, что монахи покрутили бы пальцем у виска. И вот в этот момент, когда человек шатается от голода и разговаривает преимущественно с Богом, в Москве появляется протоиерей Матвей Константиновский.
Отец Матвей — ржевский священник, духовник того самого графа Толстого, у которого Гоголь жил. Граф, к слову, через четыре года после смерти Гоголя станет обер-прокурором Святейшего Синода — то есть государственным начальником всей русской церкви. Человек, в чьём флигеле сгорела рукопись, возглавит ведомство, чей духовник эту рукопись приговорил. Совпадение, достойное Городничего. Отец Матвей считал литературу делом бесовским — что не мешало ему кормиться при графе, который кормил литератора. Гоголь показал ему рукопись девяти лет работы и получил уничтожающий приговор. Но главный удар был не про рукопись.
Протоиерей Феодор Образцов впоследствии засвидетельствовал: отец Матвей потребовал от Гоголя отречения от Пушкина. Буквально: отрекись от язычника и грешника.
Остановимся. Пушкин подарил Гоголю сюжет «Мёртвых душ». Пушкин первым слушал начальные главы. Без бендерского анекдота не было бы ни Чичикова, ни поэмы, ни самого Гоголя-прозаика. И вот приходит ржевский батюшка и говорит: откажись от фундамента, на котором стоишь, иначе — геенна огненная. Человеку, который еле стоит на ногах от голода, рисует картины Страшного суда с такой убедительностью, что тот не выдерживает до конца сеанса.
Профессор Смирнов в 1902 году поставил вопрос, который с тех пор не снят: если бы рядом с Гоголем оказался не фанатик из Ржева, а оптинский старец Амвросий, который не боялся ни книг, ни поэтов, — второй том мог бы уцелеть. Оптинские монахи говорили Гоголю: «Пишите, пишите для славы России!» Отец Матвей говорил: отрекись и кайся. История, впрочем, любит рифмы. Сто семьдесят лет спустя другой влиятельный священник при другом правителе — митрополит Тихон Шевкунов, которого называют духовником Путина, — тоже будет решать, какая культура угодна Богу, а какая нет. И театр, закрытый при его, по слухам, участии, будет называться «Гоголь-центр». Николай Васильевич оценил бы.
Шкаф, в котором ничего нет, пока все не уйдут
А теперь — детектив. Причём такой, за который Гоголю не было бы стыдно, потому что он сам его невольно срежиссировал.
Двадцать первого февраля 1852 года Гоголь умер. Комнату во флигеле опечатали полицией — как положено. Составили опись имущества. Результат описи заслуживает отдельной слезы: личные вещи покойного оценены в сорок три рубля восемьдесят восемь копеек. Совершенные обноски. Ни портфеля, ни тетрадей, ни единого листа бумаги. Человек, который двадцать лет писал главную поэму русской литературы, — и после него ни строчки. Ничего.
Комнату запечатали на шесть месяцев — по закону. Через полгода вскрыли. При полицейских, при свидетелях, всё чинно. Снова осмотрели каждый угол, снова переписали содержимое. Снова — ничего. Шкаф пуст. Конторка пуста. Бумаг нет.
И вот через два дня — два дня! — после этого повторного осмотра в том самом шкафу, который полиция проверяла дважды при свидетелях, вдруг обнаруживаются рукописи Гоголя. Четыре черновые главы второго тома «Мёртвых душ» и «Объяснение на Литургию». Шевырёв пишет Погодину с интонацией человека, нашедшего бриллиант в супе: «Бумаги открыли. Нашлись». Нашлись! Сами! В шкафу, который обыскивали дважды!
Версий — как тараканов на графской кухне, и каждая обиднее предыдущей. Первая: рукопись завалилась за шкаф. При двух полицейских обысках. С понятыми. Вторая: портфель кто-то предусмотрительно спрятал от властей, а потом вернул на место. Литературовед Дурылин деликатно назвал это «чьей-то доброжелательной рукой» — формулировка, за которой может скрываться что угодно, от благородства до банальной кражи с возвратом. Третья — самая красивая: в 1959 году Смирнова-Чикина опубликовала в журнале «Октябрь» статью, в которой предположила, что рукопись полного второго тома спрятали реакционеры из окружения Гоголя, потому что он написал «не то, что от него ждали», а сожжение выдумали. Твардовский, главный редактор «Нового мира», отреагировал убийственно: «Они же дворяне, честные люди! Они писем чужих не читали, а тут — рукопись украли. Как можно было такое написать?!» Возразить Твардовскому трудно. Но и шкафу, который два раза был пуст, а на третий — полон, возразить тоже нечего.
Диета для гения, или Как уморить себя по-христиански
Соберём всё вместе — потому что по отдельности это похоже на невезение, а вместе складывается в ловушку без выхода.
К февралю 1852 года Николай Васильевич Гоголь — человек, у которого заперты все двери. Десять лет он писал книгу о том, какой должна быть Россия, — и, судя по всему, наконец понял то, что Россия знала с самого начала: она не собирается быть такой, какой её хочет видеть литератор из Полтавской губернии. Костанжогло с его идеальным хозяйством и Муразов с его праведными миллионами — выдумки для людей, которые не видели живого помещика и живого откупщика. А Чичиков, перерождающийся в тюрьме, — враньё, в которое не верил уже сам автор.
За пять лет до этого он опубликовал «Выбранные места» — и те, кто его любил, отвернулись. Белинский ударил публично, и удар был тем больнее, что справедлив. Деньги от императора, которые казались спасением, оказались ошейником: попробуй напиши правду о России, когда Россия платит тебе за молчание. А потом пришёл отец Матвей и потребовал отречься от Пушкина — то есть от единственного человека, без которого не было бы ни замысла, ни поэмы, ни самого Гоголя. Без Пушкина Гоголь — автор нескольких повестей, и всё.
И была ещё женщина, о которой гоголеведы предпочитают говорить шёпотом, если говорят вообще. Мария Синельникова — двоюродная родственница второй степени. Летом 1850-го она провела с Гоголем целое лето в Васильевке, его семейном имении. В мае 1851-го он приехал к ней во Власовку на восемь дней — визит зафиксирован в её письме Шевырёву, так что это не сплетня, а документ. До самой смерти в 1892 году — сорок лет — она носила траурное кольцо с волосами Гоголя. И перед смертью уничтожила их переписку. Подруга семьи не стала бы хранить кольцо сорок лет и жечь письма перед смертью. Церковь запрещала брак между родственниками такой степени — так что и тут дороги не было. Любовь была, а выхода — нет.
Гоголь не наложил на себя руки. Он верующий — для него это невозможно. Он просто перестал есть. Строжайший пост, отказ от пищи, врачи хватают за руки — бесполезно. Девять дней между камином и могилой. Смерть от физического истощения — в сорок два года, в центре Москвы, при живых докторах. Чичикова он из тюрьмы всё-таки выписал. Себя — нет.
Каминные часы в доме на Никитском бульваре остановлены на цифре три. Туристам разрешают фотографировать камин, но просят без вспышки. Видимо, камин и так достаточно натерпелся.
