Владимир Гиляровский написал «Москву и москвичей» в 1926 году, будучи семидесятилетним стариком с усами запорожского казака и биографией, от которой у современного московского блогера случился бы инфаркт на третьей странице. Бурлак, крючник, пожарный, циркач, солдат на турецкой войне, актёр провинциальных театров и — наконец — репортёр, которого весь криминальный мир Москвы звал «дядя Гиляй» и на всякий случай не трогал. В 2026-м книге стукнет сто лет. Москва юбилей, разумеется, не отметит — у Москвы аллергия на зеркала.
А между тем биография этой книги — готовый детективный роман с поджогами. Потому что Москва её не просто не любит. Москва её однажды буквально сожгла. В печке. В полицейском участке. И это, заметьте, ещё до того, как книга была написана.
В 1887 году Гиляровский — по совету Чехова, который плохого не посоветует, разве что женитьбу — собрал свои газетные очерки о московском дне в сборник «Трущобные люди». Типография братьев Вернер на Арбате бодро отпечатала 1800 экземпляров. Книга пахла сырыми подвалами, прелыми портянками и перегорелой водкой. Цензурный комитет прочитал — и его прохватил понос государственного масштаба. Заключение помощника начальника главного управления по делам печати достойно золотой рамки: «Сплошной мрак, ни одного проблеска, никакого оправдания, только обвинение существующего порядка. Такую правду писать нельзя».
Оцените: не «ложь», не «клевету», не «пасквиль» — правду. Чиновник был настолько перепуган, что забыл подобрать приличное враньё и ляпнул то, что думал. Такую правду писать нельзя. Да-да. Спасибо за рецензию, ваше превосходительство. Лучше не скажет ни один литературный критик — ни тогда, ни сейчас.
Это, между прочим, была последняя книга, уничтоженная царской цензурой в России. Не революционная прокламация, не манифест бомбистов — сборник очерков о том, как живут люди в пяти минутах ходьбы от Кремля. Империя пережила Радищева, пережила Герцена, но описание московских ночлежек оказалось ей не по зубам.
Тираж свезли в Сущёвскую полицейскую часть и спалили. 1770 экземпляров. Гранки набора рассыпали в типографии под присмотром инспектора — чтоб уж наверняка. Но пожарные — единственное сословие в Российской империи, которое власть систематически недооценивала, — тайком вытащили из огня несколько необрезанных страниц и принесли автору. Один экземпляр уцелел чудом: достался Гиляровскому случайно. Он обрядил его в тёмно-зелёный переплёт с золотым тиснением и засунул в ящик письменного стола. Там книга и пролежала до самой его смерти — единственный выживший свидетель в деле «Государство против правды». Через тридцать девять лет из этого пепла вырастет «Москва и москвичи», и сжечь её уже не получится ни у кого. Хотя, как мы увидим, пробовать не перестанут.
Пятизвёздочное дно
Главный герой «Москвы и москвичей» — не человек. Главный герой — Хитровка. Площадь в самом центре Москвы, в пяти минутах от особняков Покровского бульвара и Солянки, где к началу двадцатого века скопилось до десяти тысяч человек, у которых не было ровным счётом ничего, кроме блох и уголовного прошлого. Десять тысяч — это население приличного уездного города. Только уездный город не умещался в пару кварталов и не платил пятак за право переночевать на деревянных нарах в аршине от пола, бок о бок с каторжником, который вчера зарезал кого-то в Тамбовской губернии, а сегодня пробирается в Москву по волчьему паспорту и ночует на Хитровке, потому что больше ему ночевать на этой планете решительно негде.
Кто хотел шикануть — брал «нумер» за двугривенный. «Нумер» — это полтора аршина ширины и аршин высоты под нижними нарами, отгороженный от соседнего «нумера» рогожей. Без подстилки, без подушки, без малейших признаков того, что ты человек, а не капуста в погребе. По нынешним ценам — поспать скрючившись между двумя незнакомыми телами за двадцать копеек. Букинг и не снилось.
Ночлежные дома вокруг площади — Ярошенко, Кулакова, Румянцева, Бунина — приносили владельцам баснословный барыш. Десять тысяч человек по пятаку за ночь — это пятьсот рублей ежедневно, и это в те времена, когда гимназический учитель получал семьдесят пять рублей в месяц. Нищета как бизнес-модель — Москва освоила этот жанр задолго до коворкингов.
Угловой дом Кулакова, выходивший узким торцом на площадь, звали «Утюгом». Под ним тянулись подземные коридоры «Сухого оврага», в которых даже днём было темно как ночью. Гиляровский описал, как шёл по такому коридору, чиркнул спичкой — и из гладкой каменной стены прямо на него вылезла голова живого человека. Не призрак, не галлюцинация — просто местный, который нашёл себе нишу в буквальном смысле слова. В стене. Жил в стене. Москва, конец девятнадцатого века, самое сердце империи.
Трактиры вокруг Хитровки носили названия негласные, но честные. «Каторга» — для самого отчаянного контингента. «Пересыльный» — для бездомников и барышников. «Сибирь» — для воров, карманников и крупных скупщиков краденого. Это, если хотите, была вертикаль дна: карьерная лестница для тех, кому лестница на земле не досталась.
Среди обитателей Хитровки была Княжна — реальная воровка и проститутка, промышлявшая в этих кварталах в первой половине 1880-х. Гиляровский описал её в очерках. Ей бы, по нынешним стандартам, вести телеграм-канал о саморазвитии — но с саморазвитием в подземных коридорах «Сухого оврага» было туго, так что она воровала.
Хитровка дядю Гиляя обожала. Карманники однажды увели у него часы с цепочкой — а наутро подбросили обратно в почтовый ящик с запиской: «Стырено по ошибке, не знали, что ваши, получите с извинением». Подпись не стояла, но почерк был грамотный. Этикет дна: своих не обчищаем.
На Хитровку Гиляровский водил экскурсии, от которых дрожь пробирала и участников, и организатора. Станиславский пришёл за вдохновением для роли Сатина — и получил. Щепкина-Куперник ходила, потому что не могла не ходить. Горький прогулялся — и написал «На дне», пьесу, которая без Хитровки просто не существовала бы. Московский Художественный театр ставил её по хитровским впечатлениям — актёрам не нужно было ничего воображать, достаточно было вспомнить. Паустовский потом напишет, что на Хитровке «ошибка равнялась смерти». Гиляровский ходил туда десятилетиями. Ни одной ошибки не совершил. Ад знал его в лицо и пропускал без очереди.
Государство и его любимый писатель
У Гиляровского была суперспособность, которой не обладал ни один русский литератор ни до, ни после него: его с одинаковой методичностью ненавидели все режимы, через которые ему довелось прожить. Царская цензура, советская цензура и посмертная советская цензура — три абсолютно разных государственных аппарата, не имевших между собой ничего общего, кроме одного: панического ужаса перед мужиком с усами, который записывает то, что видит.
Начали, как мы помним, с того, что сожгли «Трущобных людей». Но то были цветочки. В 1882 году под Тулой случилась Кукуевская катастрофа — размыло грунт, сошёл с рельсов целый состав, были жертвы. Комиссия по расследованию работала в полнейшем секрете, журналистов к месту не подпускали. Гиляровский каким-то образом пролез и две недели работал на разборе завала, параллельно строча репортажи в «Московский листок». Власти были в ярости, но поделать ничего не могли: к моменту, когда они сообразили, что в их секретную зону проник журналист, газеты уже были напечатаны. Потом он написал про пожары на фабрике Морозовых — и редактору пришлось скрывать настоящее имя автора, потому что после публикации Гиляровский стал для фабрикантов примерно тем же, чем крыса для корабельного повара.
Но подлинный шедевр — Ходынка. 1896 год, коронация Николая II, народные гулянья, обещанные царские подарки: сайка, пряник, двести граммов колбасы и эмалированная кружка. Из-за этой кружки на Ходынском поле погибло полторы тысячи человек. Гиляровский был в толпе. Его сдавили так, что он не мог пошевелиться. Выжил — с трудом. Кое-как выбрался, упал у забора беговой аллеи, жевал траву от жажды. Добрался до дома, выспался, утром открыл газеты — тишина. «Московские ведомости» — ничего. «Московский листок» — ничего. Значит, запретили. Берёт «Русские ведомости» — и на первой полосе крупным шрифтом: «Ходынская катастрофа», план давки и подпись: «В. Гиляровский». Единственная газета в городе, которая посмела. Полиция бросилась арестовывать тираж. А на Ходынке в это время по расписанию гремели оркестры, пели хоры, и праздник продолжался — над трупами, которые не успели вывезти. Император рассудил, что катастрофа «не должна омрачить торжества коронации». Гиляровский запомнил всё. Но подробный рассказ о Ходынке он поместил не в «Москву и москвичей», а в «Москву газетную». А «Москва газетная» была опубликована в 1960 году. Через двадцать пять лет после его смерти. Тоже своего рода рекорд: государство боялось репортажа шестьдесят четыре года.
Советская власть действовала тоньше, чем царская. Жечь не жгла — заставляла кланяться. «Москва и москвичи» выходила три раза. Первое издание — 1926 год, жалкие пять глав, тираж в издательстве «Всероссийский союз поэтов», то есть примерно нигде. Второе — «Записки москвича», 1931-й, издательство «Федерация», расширенная версия. Третье — финальное, полное, с подзаголовком «Очерки старомосковского быта», издательство «Советский писатель», 1935-й. Гиляровский до печати не дожил.
Зато дожил до предисловия. Декабрь 1934 года. Ему восемьдесят. Он почти слеп, едва ходит. И вот этот человек, который полвека документировал враньё всех властей подряд, пишет: «Москва уже на пути к тому, чтобы сделаться первым городом мира. Это стало возможно только в стране, где Советская власть». Без этого абзаца книгу не напечатали бы — и он это знал. Поставив точку под рукописью, сказал: «Чувствую себя счастливым и помолодевшим на полвека». Умер через десять месяцев, не увидев книгу напечатанной. «Люди театра» вышли в 1941-м — через шесть лет после смерти. «Москва газетная» — в 1960-м, через двадцать пять. Человек написал шесть книг о Москве, и при жизни Москва позволила ему увидеть только часть из них. Три режима — царский, революционный и сталинский — и все три боялись одного: что дядя Гиляй запишет то, что видит. Он записал всё. Просто публикация растянулась на четверть века после его похорон.
Отпевание по главам
«Москва и москвичи» — это не книга о Москве. Это книга о Москве, которой больше нет. Разница принципиальная. Когда Гиляровский наконец сел её писать, всё, о чём он собирался рассказать, уже было снесено, зачищено, переименовано и залито бетоном. Он писал не репортаж — он составлял протокол вскрытия.
В двадцатых годах Моссовет взялся за Хитровку с энтузиазмом патологоанатома. Ночлежников разогнали. Ночлежники, впрочем, в духе эпохи отказались платить за ночлег ещё до того, как их разогнали, — революция научила людей не платить раньше, чем думать. Хозяева ночлежных домов, не найдя инстанции, которой можно пожаловаться на революцию, просто бросили свой бизнес. Хитров рынок снесли. На площади в 1928-м разбили сквер. Кто бы мог подумать: на месте десяти тысяч обездоленных душ — клумба. Прогресс.
Именно это стало поводом для первого издания. Гиляровский спешил: то, о чём он знал, исчезало на глазах. Не медленно, как стирается надпись на камне, а быстро, как сносят дом. В 1928 году, в подмосковном Картине, он завёл специальную папку — толстую, растрёпанную — и стал складывать туда листки. Фамилии. Клички. Адреса. Запахи. Цены. Имена трактирщиков, прозвища карманников, номера домов, которых уже не существовало. «Это десятки томов», — записал он в дневнике. Здоровье не позволяло сесть за письменный стол — он был почти слеп и с трудом передвигался. Системная работа началась только следующим летом. Каждая глава, которую он из себя выдавливал полуслепыми глазами и непослушными руками, была не очерком, а надгробием. Прощай, Хитровка. Прощай, Сухаревка. Прощай, Чрево Москвы. Прощай, город, который я знал лучше всех живущих, — и вот, оказывается, пережил.
Самое смешное — и самое горькое — в том, что местные жители Хитровку Гиляровского терпеть не могли. Не бандиты, заметьте, — обычные жители, чьи семьи обитали в этих кварталах поколениями. Одна семья, жившая у Хитровской площади с 1813 года, передавала из поколения в поколение твёрдое убеждение: «Врёт он, всё врёт, никаких убийств, никаких бандитов на Хитровке не было. Были нормальные люди». Тётка семейства выражалась прямо: «Врёт он, всё врёт». Можно понять: никому не приятно узнать, что твой родной двор, где бабушка сушила бельё, вошёл в историю русской литературы как филиал преисподней.
Дмитрий Быков (признан на территории РФ иноагентом и экстремистом), сто лет спустя, поставил диагноз точнее: московский миф создан по лекалам Гиляровского, а не по бунинской «Иде» и не по «Чистому понедельнику». Именно поэтому в нашем сознании сидит не Москва бунинских переулков и тихих церквей, а Москва, которая «бьёт с носка». Гиляровский описал город таким, каким город себя видеть не хотел, — и город запомнил именно это описание. Так бывает: человек всю жизнь считает себя интеллигентом, а потом кто-то делает честную фотографию, и с карточки смотрит совсем другое лицо.
Хитровскую площадь в 1935-м переименовали в честь Максима Горького — того самого, который пришёл на дно по наводке дяди Гиляя, написал «На дне» и стал классиком. Учитель не получил ничего, ученику досталось имя на карте. Историческое название площади вернули только в 1994-м. Понадобилось пятьдесят девять лет и крах целого государства, чтобы Хитровка снова стала Хитровкой.
Бульдозер с человеческим лицом
Гиляровский документировал город, который уничтожал сам себя. Это, собственно, главная тема «Москвы и москвичей» — если содрать краеведческую позолоту и посмотреть на скелет. Через сто лет после выхода книги ничего не изменилось. Только раньше Москву сносили стыдливо, по ночам, под предлогом борьбы с ветхостью. А теперь — с размахом, при дневном свете, с рендерами будущих жилых комплексов премиум-класса и пресс-релизами, набранными жизнерадостным корпоративным шрифтом.
Моссовет в двадцатых зачистил Хитровку — но Моссовет хотя бы не притворялся, что делает это из любви к наследию. Собянинская мэрия притворяется. И в этом вранье есть своя грандиозность, почти художественная: сносить историческую Москву одной рукой, а другой — вешать таблички «Объект культурного наследия» на то, что ещё не успели снести.
«Чёрная книга» Архнадзора — это такая параллельная летопись, которую никто не включит в школьную программу, потому что от неё хочется выть. За собянинский период — более 350 сносов исторических зданий. Триста пятьдесят. Это не опечатка, и это не пятиэтажки с текущими трубами — это памятники архитектуры. В 2024-м под ковш отправилось больше тридцати объектов. Впервые за двадцать лет добрались до барокко — видимо, более поздние стили уже закончились. Снесли мемориальный адрес 1812 года и Стендаля — флигель усадьбы Ростопчина в Сокольниках. Усадьбы восемнадцатого века. В 2025-м — главный дом усадьбы купцов Прохоровых, на кирпичах которого стояли клейма 1770-х годов. Товарная контора Петербурго-Московской железной дороги — постройка 1840-х. Флигель палат князей Одоевских. На их месте — ЖК со словом «Резиденция» в названии, потому что ничто так не украшает элитное жильё, как фундамент из растоптанной истории.
Но настоящий шедевр бюрократического цинизма случился в конце 2024-го. В московский закон «Об объектах культурного наследия» тихо внесли пункт: выявленные памятники, не прошедшие экспертизу до 1 июля 2025 года, «считаются исключёнными» из перечня. Перечитайте ещё раз. Не «рассматриваются», не «могут быть пересмотрены» — считаются исключёнными. Автоматически. Под угрозой — более 1700 зданий. Тысяча семьсот. Цензор Гиляровского хотя бы потрудился написать рецензию, прежде чем жечь. Тут обошлись одним абзацем в подзаконном акте.
В 2017-м Собянин, под давлением массового протеста против реновации, совместно с Архнадзором разработал перечень «Реновация без сноса» — 235 исторических домов, которые трогать было нельзя. Перечень опубликовали на ресурсах мэрии. В 2025-м мэр нарушил собственный перечень, запроектировав на защищённых адресах дома для волнового переселения. А реновацию после 2032-го пообещал сделать постоянной. То есть бесконечной. Конвейер сноса — навсегда. Гиляровский таким размахом бы восхитился, если бы не заплакал.
И вот что особенно хорошо: Хитровская площадь. Та самая. Площадь, которую Гиляровский вписал в мировую литературу, площадь, ради которой Станиславский лез в трущобы, а Горький сел писать главную пьесу русского театра. Первое, что предложил Собянин в 2010 году, придя на должность, — построить под ней подземную парковку. Парковку. Под Хитровкой. Литературная Москва, культурное наследие, Гиляровский, Горький, «На дне» — а у мэра первая мысль: сколько «Лексусов» влезет. Жители собрали двенадцать тысяч подписей и отбились. В 2014–2015-м на площади разбили сквер. Но урок был усвоен: для московской мэрии самая знаменитая площадь русской литературы — это в первую очередь строительная площадка, которая пока не нашла инвестора.
Зеркало, которое не бьётся
В 2013 году Министерство образования и науки Российской Федерации включило «Москву и москвичей» в список «100 книг», рекомендованных школьникам для самостоятельного чтения. Подумайте об этом секунду. Государство, которое сожгло первую книгу Гиляровского, потребовало от него унизительный поклон за вторую, четверть века держало в столе третью, а прямо сейчас сносит город, описанный в четвёртой, — это самое государство официально рекомендует детям её прочитать. Если бы Гиляровский был жив, он бы оценил. Он любил хороший анекдот.
Школьник из московской гимназии, получивший эту книгу в списке летнего чтения, теперь может выйти на улицу и убедиться: ничего из описанного не существует. Хитровка — сквер. Сухаревка — транспортная развязка. Охотный ряд — торговый центр. Тайны Неглинки — под асфальтом. На месте усадеб — ЖК с панорамным остеклением. Ребёнку предлагается изучать город-призрак, находясь внутри города-убийцы. Это даже не ирония — это какой-то высший, космический сарказм, на который способна только российская бюрократия в момент полной невменяемости.
Формулировка цензора 1887 года — «Такую правду писать нельзя» — остаётся лучшей рецензией на всё, что Гиляровский когда-либо написал. Точнее не сказал никто: ни Паустовский, ни Быков, ни авторы предисловий к юбилейным переизданиям. Такую правду писать нельзя. Нельзя — но он написал. А Москва — сколько ни жги, ни переименовывай, ни заливай плиткой — так и не научилась с этой правдой жить.
Сто лет «Москве и москвичам». Юбилей, которого не будет. Ни памятной доски, ни фестиваля, ни круглого стола с участием экспертов. Москва не празднует, потому что праздновать — значит признать: книга по-прежнему актуальна. А она актуальна. Она чудовищно, неприлично актуальна. Книга о городе, который стирает собственную память и заменяет её благоустройством.
При царе — сожгли тираж. При Советах — потребовали поклон. При Собянине — залили плиткой. Дядя Гиляй пережил всех троих и переживёт четвёртого. У него есть время. Он уже сто лет никуда не торопится.
