Со всяким может случиться что сбрендишь, вот и со мной несчастье произошло — оказался в психушке. Нет, не в той, где капают в вену физраствор и отбирают шнурки. В той, где восемьсот семьдесят тысяч знаков с пробелами, пятьдесят шесть глав и ни одного выхода. Книга называется «Колокольчики Достоевского», автор — Сергей Носов, и если вы думаете, что я преувеличиваю насчёт психушки, то вы просто ещё не открывали первую страницу.
Там, на первой странице, сидит человек. Он заперт. Он пишет письма своему психиатру. Он сообщает ей, что является романом «Преступление и наказание». Не Раскольниковым — тот всего лишь персонаж. Не Достоевским — тот всего лишь автор. Не Наполеоном — это банально. Он — сам роман. Целиком. Все шесть частей с Эпилогом. Корешок, переплёт, типографская краска. Двести тысяч экземпляров тиража. Он — текст, воплотившийся в человеке. Дух книги, принявший форму пациента с правом на трёхразовое питание и прогулки по коридору.
Дурдом, в котором он содержится, не знал, в какое отделение его оформлять. В терапию — вроде не буйный. В библиотеку — вроде не книга. Выделили отдельную тумбочку, дали карандаш, сто двадцать пять листов бумаги формата А4 — и попросили написать заявку. На книгу. О себе. То есть о романе. То есть о себе.
Я вошёл в эту книгу, как входят в кабинет зубного — с тоскливым предчувствием, что быстро не отпустят. Не отпустили. Пятьдесят шесть глав — это пятьдесят шесть ремней на койке. Каждая глава заканчивается названием для будущей главы книги, которую герой никогда не напишет, потому что он сидит в дурдоме и пишет заявку на книгу, которую никогда не напишет, потому что сидит в дурдоме. Если вас от этого предложения не замутило, поздравляю: вы целевая аудитория. Вас двое. Один — Носов. Второй — Евгения Львовна, психиатр, которой всё это адресовано. Она, впрочем, тоже не дочитала — её заменили на сестру-близняшку.
Сосед по палате
Сергей Носов — петербуржец, который начинал с того, что разговаривал с памятниками. Буквально. Подходил к чугунному мужику на постаменте и заводил беседу. Вы представьте картину: стоит взрослый дядька у бронзового Крузенштерна, руки за спину, кивает головой, и вслух интересуется, как тому живётся на ветру. Голуби разлетаются от ужаса, бабки с семечками крестятся, полицейский звонит жене предупредить, что задержится. За это Носов получил премию «Национальный бестселлер». Страна наградила человека за общение с чугуном — и удивляется потом, что литература в кризисе.
Окрылённый успехом, Носов решил повысить ставки. С памятниками поговорил — теперь пора с Достоевским. Но Достоевский, зараза, не отвечает — лежит себе на Тихвинском кладбище и в ус не дует. Сто сорок пять лет молчит, и это, между нами, лучшее, что он сделал для русской литературы за последнее время. Что делает Носов? Нанимает переводчика. С того света на этот. Переводчик — сумасшедший литературовед из дурдома, который утверждает, что он и есть роман «Преступление и наказание». То есть у нас теперь конференц-связь: Носов говорит психу, псих говорит Достоевскому, Достоевский молчит, псих говорит Носову, что Достоевский ответил. Примерно так работает телефон доверия, только наоборот: звонишь здоровым, кладёшь трубку больным.
Нормальный писатель берёт тему и пишет книгу. Носов берёт тему, строит вокруг неё учреждение закрытого типа, завозит туда мебель, нанимает персонал, оформляет близнецов, выдаёт каждому по диагнозу, составляет график дежурств психиатров — и через пятьдесят шесть глав, когда читатель уже лежит на полу и просит воды, сообщает ему, что это была заявка. Не книга. Заявка на книгу. Книга будет потом. Если выпустят.
История болезни
У каждого порядочного психа должна быть история болезни, а у этой книги она толще, чем у всего отделения вместе взятого.
Итак, пациент. Имени нет — он же роман, а у романов имён не бывает. Сидит в закрытом учреждении. Ему выдали сто двадцать пять листов бумаги и карандаш. Карандашом он пишет письма своему психиатру Евгении Львовне — дескать, хочу написать книгу о «Преступлении и наказании», вот вам заявка. Евгения Львовна, видимо, думала, что это терапия — пускай строчит, лишь бы не буянил. Не учла одного: пациент попался такой, что когда ему дали сто двадцать пять листов, он исписал их так, будто за каждый лист дают условно-досрочное.
Пятьдесят шесть глав. Каждая заканчивается названием будущей главы для будущей книги. Книга никогда не будет написана, потому что это заявка на книгу, а не книга. Но заявка уже длиннее большинства книг. Это как если бы вы пришли в поликлинику записаться к врачу, а вам выдали бланк на восемьсот семьдесят тысяч знаков. Пока заполните — уже выздоровеете. Или умрёте. Третьего не дано.
Потом Евгению Львовну убирают. Вместо неё приходит её сестра-близняшка Кира Степановна. Одно лицо, один кабинет, один мирт на подоконнике — но отчество другое. Наш пациент в шоке. Потому что у него самого есть брат-близнец, и теперь он не понимает: это его лечат или над ним издеваются? Сестра уверяет, что она не сестра, то есть сестра, но другая, а предыдущая ушла, потому что наш псих её убедил, что она пособница убийцы Раскольникова, и та пошла с повинной. В полицию. Психиатр. Пошла сдаваться за соучастие в убийстве, совершённом вымышленным персонажем в тысяча восемьсот шестьдесят шестом году. Если вы ещё не запутались — добро пожаловать в книгу Носова, здесь все так ходят.
А между этими цирковыми номерами с близнецами — литературоведение. Густое, подробное, со сносками. Три редакции «Преступления и наказания». Почему Достоевский пил пиво на пароходе. Сколько шагов от дома Раскольникова до старухи. Была ли Лизавета беременна и если да, то от кого. Куда Раскольников прятал улики и при чём тут гоголевский «Нос». На чьей кровати сидели герои и что это символизирует. Всё это засунуто в монолог человека, который искренне считает себя книгой, и подаётся с такой академической серьёзностью, будто он защищает диссертацию перед комиссией из санитаров. Бред? Бред. Но бред с библиографией. Бред с перекрёстными ссылками. Бред, от которого сам начинаешь проверять — а правда ли 730 это два раза по 365? Проверил. Правда. Теперь у меня тоже есть над чем работать с Евгенией Львовной.
Для кого?
Если бы это был труд, написанный для конкурса по реабилитации психбольных, он занял бы безусловно первое место. Комиссия зарыдала бы от гордости: пациент социализируется, демонстрирует эрудицию, владеет пером, знает, кто такой Достоевский, — можно выписывать и давать грамоту. Но это не конкурс психбольных. Это шортлист «Большой книги» — главной литературной премии страны. И вот тут начинаются вопросы.
Шортлист двадцать шестого года. Десять финалистов. Маргарита Симоньян написала антиутопию о том, как искусственный интеллект заменит Бога, — для всех, для телевизора, для тех, кто едет в метро и хочет, чтобы на обложке было крупно и страшно. Книгу, правда, сначала забыли включить в список, потом спохватились и вписали задним числом — но это мелочи, Бог тоже не сразу сотворил мир, пришлось семь дней повозиться. Захар Прилепин написал «Туму» — роман про Стеньку Разина, для истории, для русского мифа, для мужчин, которые считают, что настоящая литература должна пахнуть порохом и конским потом. Шаргунов написал про космонавта Поповича — для державы, для тех, кто ещё помнит, что мы летали в космос, а не только в Анталью.
А Носов написал восемьсот семьдесят тысяч знаков монолога сумасшедшего, который считает себя книгой.
Для кого?
Нет, серьёзно. Я лежу тут на койке, простыня в пятнах от казённого чая, и спрашиваю потолок: кому это надо? Кто тот человек, который после работы, в маршрутке, между Пятёрочкой и ужином, откроет книгу, где псих на протяжении пятидесяти шести глав объясняет психиатру, что кровать Сони Мармеладовой — это скрытый символ? Покажите мне этого человека. Я хочу посмотреть ему в глаза. Я хочу пожать ему руку. Я хочу спросить, в каком он отделении.
Литературоведы? Им не нужен экскурсовод в смирительной рубашке — они сами знают про три редакции романа и сами посчитали эти 730 шагов. Любители абсурда? Те сдохнут на пятой главе, когда вместо абсурда им подадут анализ черновых рукописей с номерами томов и ссылками на Опульскую. Простой читатель? Простой читатель при слове «Достоевский» переходит на другую сторону улицы, а при слове «литературоведение» — на другую сторону жизни.
У этой книги нет адресата. Она написана в пустоту. Пустота прочитала, пожала плечами и пошла смотреть сериал.
Недоверие
Носов не доверяет. Никому. Вообще. Это как мужик, который пришёл на свидание в бронежилете, каске и с перцовым баллончиком — вроде и на свидание пришёл, но на всякий случай готов ко всему.
Не доверяет материалу. Носов набрал великолепной фактуры — три редакции романа, письма Достоевского, реальные уголовные дела, маршруты по Петербургу, — и испугался, что это скучно. Что читатель зевнёт. Что литературоведение само по себе — это как варёная морковь: полезно, но в рот не лезет. Поэтому нарядил всё это в халат сумасшедшего. Дескать, варёная морковь — скучно, а варёная морковь в руках психа — уже событие. Нет, Сергей Анатольевич. Варёная морковь в руках психа — это всё та же варёная морковь, только теперь ею ещё и тычут тебе в лицо.
И самое подлое — схема: если кто-нибудь скажет «тут написана ерунда», автор разведёт руками и ответит: «Так это же псих говорит! Это не я! Я-то нормальный!» Написал глупость — виноват псих. Написал спорное — псих. Растянул на пятьдесят шесть глав то, что влезает в десять — тоже псих, у него же мания, ему положено. Притянул за уши, что Свидригайлов обыграл в карты первого мужа Катерины Ивановны — ну а что вы хотите, это же больной человек фантазирует! А автор чистенький, в белом халатике, стоит за дверью и улыбается: я тут ни при чём, я художник, я так вижу. Целый роман написал и ни за одно слово не отвечает. Красота.
Рецедив
И вот что страшно. На третий день я поймал себя на том, что считаю знаки в собственной рецензии. Не слова — знаки. С пробелами. Как тот псих считал шаги от дома до старухи. Я сидел, тыкал пальцем в экран и бормотал: тысяча восемьсот семьдесят четыре, тысяча восемьсот семьдесят пять... Жена заглянула в комнату, посмотрела на меня и тихо закрыла дверь. Я слышал, как она звонит кому-то и говорит шёпотом.
Потом я захотел пива. Не потому что жарко. А потому что Достоевский хотел пива на пароходе в тысяча восемьсот шестьдесят пятом году, и теперь я тоже хочу, и мне кажется, что мы с ним хотим одного и того же пива, и это важно, и это надо кому-нибудь рассказать. Жене рассказать не могу — она ту дверь больше не открывает.
Потом я стал разговаривать с книгой. Вслух. Говорил ей: «Дорогой Сергей Анатольевич, ну зачем вы так?» — и сам пугался, потому что голос у меня был точно как у Евгении Львовны. Потом считал шаги до холодильника. Получилось двадцать три. Двадцать три — это простое число. У Достоевского в кошельке было триста семнадцать рублей. Тройка и семёрка. «Пиковая дама». Я записал это на салфетке. Потом порвал салфетку. Потом склеил обратно.
Книга заразна. Не тем, что в ней написано, — чёрт бы с ним, с написанным. А тем, что она делает с тобой, пока ты это читаешь. Пятьдесят шесть глав — как пятьдесят шесть сеансов у плохого терапевта: пришёл здоровым, вышел с диагнозом. Я теперь знаю, от кого была беременна Лизавета, на чьей кровати сидел Раскольников и сколько шиллингов Достоевский потратил на пиво. Мне это знание не нужно. Оно мне мешает жить. Но вытряхнуть его из головы уже нельзя — оно там поселилось и требует карандаш.
Выписка
Ладно. Выписываюсь. Карандаш сдал, тапочки вернул, салфетку с тройкой и семёркой засунул санитару в карман. Пива так и не дали, гады.
Значит так. Представьте автобусную остановку. Зима. Вы стоите, мёрзнете, ждёте тридцать седьмой. Рядом мужик в тапочках на босу ногу. Халат больничный. Глаза — два прожектора. И он вам говорит: «Вы знаете, что Лизавета была беременна от доктора Зосимова?» Вы отодвигаетесь. Он придвигается. «А кровать! Кровать Сони — это же символ! Там сначала Раскольников сел, потом она села, потом Катерина Ивановна на ней умерла!» Вы делаете шаг назад. Он — шаг вперёд. «А 730 шагов — это два невисокосных года! Два! По триста шестьдесят пять!» Вы переходите дорогу. Он кричит вслед: «Пиво! На пароходе! Пять шиллингов! Это же всё меняет!»
Вот это — книга Носова. Ровно это. Восемьсот семьдесят тысяч знаков вот этого.
А теперь представьте: этот мужик в тапочках стоит на одной остановке с Симоньян, которая орёт в мегафон про искусственный интеллект и конец света, с Прилепиным, который размахивает саблей и скачет на палке верхом, изображая Стеньку Разина, и с Шаргуновым в скафандре. Это шортлист «Большой книги» — главная литературная премия страны. Автобус подъезжает. Симоньян расталкивает всех локтями и садится первая. Прилепин запрыгивает на ходу. Шаргунов протискивается боком. А мужик в тапочках стоит и бормочет: «Колокольчик брякнул слабо, как будто был сделан из жести, а не из меди...» Двери закрываются. Автобус уезжает. Мужик стоит.
За спиной у него — Достоевский. Которому всё это на фиг не нужно. Сто сорок пять лет без тапочек обходился. И ещё столько же обойдётся.
