Вот что значит настоящая режиссура момента: роман открывается сценой спасения утопающего ребёнка из чёрной, отравленной змеиным ядом воды. Красиво, кинематографично, за душу берёт. А теперь представьте, что этого же ребёнка вытащили не из моря, а из примерочной кабинки, и вместо мокрого платья на нём — свежепошитая курсовая работа с биркой «АСТ, редакция Mainstream, размер универсальный». Потому что «Змееловы из Парансана» Аси Фуллер — это не роман, вышедший из головы автора мучительной ночью, а изделие, сшитое на заказ в литературной мастерской, по лекалу заказчика, из очень пёстрого лоскута.
И слово «мастерская» — не моя придумка. Так называет себя контора, где всё это шилось: Creative Writing School, буквально — «литературные мастерские». Не кружок по интересам при доме культуры, а именно цех, где из сырого материала кроят готовое изделие под заказ. Автор, значившаяся в анонсе как «выпускница первого потока» вебинарного курса «Фэнтези-роман: придумать и написать», прошла ровно тот путь, который вам предложат в любом уважающем себя ателье: сняли мерки, подобрали лекало, обстрочили — и вот уже пальто висит на вешалке издательской серии, а бирка на подкладке скромно молчит о том, кто держал ножницы.
Дальше в этой статье мы будем разбирать шов за швом — где строчка легла ровно, а где мастерица откровенно схалтурила, экономя нитки. Спойлер: экономила она много где. Но начнём, как полагается в приличном ателье, с вывески над входом.
Мастерская широкого профиля
Вывеска гласит: «Фэнтези-роман: придумать и написать», семь мастеров сразу, будто в цеху одновременно работают семь швей над одним пиджаком — не переплетать ли им руками нитки. Реклама курса обещает будущим клиентам дословно: к концу обучения «у вас будет готов краткий синопсис и большой фрагмент романа (или роман целиком)», который можно нести прямо на примерку — простите, на питчинг — к живому редактору издательства. Учебное заведение, где студенты не потом когда-нибудь понесут рукопись в издательство сами, а получают доступ к редактору как бонус тарифного плана, будто это не литературная школа, а салон, где стрижку делают, а укладку — уже включённой в чек.
При этом мастерская не абы кого берёт в подмастерья: параллельно идёт конкурс на 190 заявок, победителям — бесплатное место, финалистам — скидка полтинник. То есть 190 человек прислали фрагмент будущего фэнтези на 4000 знаков и синопсис, а комиссия отобрала лучшие лекала, будто на ткацкой фабрике устроили кастинг образцов ткани. Фуллер, судя по всему, лекало прошла успешно — раз добралась до готового изделия на прилавке.
Есть в этой мастерской и деталь, от которой хочется присесть: художница обложки и карты мира книги — Екатерина Звонцова — одновременно значится среди семи мастеров того самого курса, чьей выпускницей объявлена Фуллер. То есть учитель принял работу у ученицы, а потом сам же нарисовал этой работе форзац. Замкнутый контур, в котором ОТК проверяет само себя и само же расписывается в приёмке.
Лекало от заказчика
Но самое смешное даже не мастерская, а прейскурант заказчика. Редакция «Mainstream» держит на сайте открытый список того, что именно ей требуется прямо сейчас — форменное техническое задание на пошив, будто вы пришли в ателье, а вам с порога вручили эскиз с точными размерами: нужны «романы с азиатским колоритом», нужны «фэнтези-хорроры с богатым лором», нужны «молодёжные фэнтези и фантастика, где одна из основных линий — любовная».
А теперь смотрим на готовое изделие. Азиатский колорит? Пожалуйста: Северный материк расщеплён на кореизированный Парансан с ханбоками и Шэнь с ханьфу и лапшой — колорита ровно столько, сколько заказали, ни граммом больше. Богатый лор? Три пророка, три алфавита, легенда про Донсу и его дочь, повторённая потом слово в слово в судьбе другого героя — лору действительно много, хотя, забегая вперёд, богатство это несколько истощается ближе к середине. Любовная линия как один из основных двигателей? Так и есть, причём в буквальном смысле «основных» — вся конспирологическая интрига держится на том, что герой скрывает свои истинные мотивы от героини ради того самого чувства.
Совпадение по всем трём пунктам подряд наводит на простую мысль: тут не было озарения посреди бессонной ночи, была анкета технического задания, заполненная аккуратным почерком отличницы иняза. Оценка за исполнение — твёрдая пятёрка. За оригинальность замысла — незачёт, потому что оригинальности тут ровно столько, сколько её вообще может быть в изделии, сшитом строго по чужому эскизу.
Лоскутное одеяло
Перейдём собственно к материалу, из которого кроили. Южный материк — это Италия, причём Италия без всякого стеснения: Реджо, Пулья, Рим, граппа, кофе, пророк по имени Джованни. Северный материк — это уже сшитые вместе два разных отреза: кореизированный Парансан с Кадзуро (циновки, соджу, ханбоки, поклоны в пол) и китаизированный Шэнь (ханьфу, лапша, коктейль под названием «Слеза змеи»). А с самого краешка одеяла, для полноты гардероба, пришит обрывок русско-американской ткани — Кливлендск, Мичиганск, Петербург, где пекут хлеб и пьют водку, а молятся пророкам Фóмину и Кевину.
Всё это официально объясняется тем, что колонисты с Земли бежали от войн и болезней и осели по национальному признаку. Хорошо, поверим. Но остаётся вопрос, ответа на который в тексте нет: почему спустя сотни лет на чужой планете, где давно перемешались языки и торговые пути, итальянцы так и остались итальянцами до последней вишни в кипарисовой аллее, а корейцы — корейцами до последнего поклона? Единый алфавит на весь Северный материк при этом умудрился расщепиться на три системы письма, будто у переселенцев было полно времени изобретать себе разные почерки, но ни секунды — чтобы задуматься, зачем.
В итоге получается не альтернативная цивилизация со своей логикой развития, а костюмированная вечеринка, где итальянец в вышитом жилете стоит рядом с корейцем в ханбоке, и оба искренне уверены, что находятся в едином мире, а не на фотосессии для обложки книжного клуба.
Шов на живую нитку
Теперь о центральном сюжетном механизме — «особой крови», которая делает змею разумной, если та напьётся её досыта, и попутно лечит раны самого носителя этой крови, если тот выпьет змеиного яда. Механизм задуман хитро: с одной стороны, редкий человек с такой кровью — ходячая аптечка, с другой — лакомый кусок для любой твари, желающей продлить себе жизнь на четверть века вместо законных трёх лет. Красиво, если не разглядывать швы вблизи.
А вблизи выясняется вот что. Одна капля яда с граппой у храма — и рана героини затягивается моментально, будто в аптеке продали чудо-мазь по рецепту. Финальная битва, та же героиня, то же по типу ранение — и вдруг яд ничего не лечит, хотя бутылку влили ей в рот трижды подряд. Почему в первый раз капля решает всё, а во второй три капли не решают ничего, автор объяснять не собирается: сюжету срочно понадобилась трагедия, а работающая аптечка трагедии мешает. Швея просто вытащила нитку там, где ей стало неудобно, чтобы шов держал, — и никто из редакции этого, судя по всему, даже не заметил.
А параллельно этому серьёзному костылю в тексте дважды — не один раз, а именно дважды — разыгрывается одна и та же шутка про бутылку самогона «Гордость Парансана», которую сначала один капитан, а потом целый город выдаёт за смертельно ценный змеиный яд, с той же самой печатью покойного майора на пробке. Автор так полюбила собственную находку, что решила скроить из неё две детали гардероба подряд, не подумав, что во второй раз читатель уже видел этот фасон в витрине и совершенно не удивится, обнаружив его снова на соседнем манекене.
Шитьё внахлёст
Отдельная песня — как в этом изделии соседствуют лоскуты совершенно разной фактуры без единой переходной строчки между ними. В одной главе колоритный бандит с говорящим именем лепит фигурки пророков из козьего навоза, объясняет гостям, что «козлиное дерьмо лучше всякой глины», и добродушно балагурит, будто в цирке шапито объявляют следующий номер программы. Буквально через несколько страниц — воспоминание о том, как змей на глазах у сестры отрывает голову собственному младшему брату и заглатывает тело, почти не жуя, а чуть позже героиня голыми кулаками избивает капитана, который только что вонзил топор в спину её умирающего отца. Между этими сценами — ноль переходного стежка, ноль полутона, готовящего читателя к смене температуры в помещении.
Это не приём чёрного юмора, где ужас и смех сплетены нарочно, чтобы усилить друг друга, — тут просто взяли фактуру для водевиля и фактуру для военной хроники и сшили их встык, потому что по календарю обеим главам пора было выйти к сроку, а гладильная доска в цеху, судя по всему, сломалась именно на этом участке и с тех пор так и не чинилась. Читателя из уютной комедии про навоз выдёргивают прямиком в разорванные глотки без единого предупредительного стука в дверь, а потом так же резко возвращают обратно — к шуткам про трусы пограничника и козлиный запах в бане, будто ничего страшного пятью главами раньше и не происходило.
Дешёвая аппликация
Про злодея по имени Янги можно было бы вообще не писать отдельно, если бы не то, с каким усердием его наряжали. Лысая голова, звенящие бубенчики на сапогах, сюсюкающий с собственной ручной змеёй голос, манерная пластика — весь арсенал дешёвого гротеска, сшитый на одну общую идею: страшное здесь равно женоподобное. Приём не новый — ему в обед сто лет, — но именно поэтому обидный, что и в 2026 году кто-то держит эту заготовку за остроумную находку, а не за дежурную аппликацию, пришитую второпях ради смеха между поножовщинами. Разумная змея у него на службе, кстати, куда убедительнее самого хозяина — хотя бы не звенит бубенцами.
Интересно, что именно имел в виду автор, когда называл своего персонажа Дилдо. Хотя, если честно, после знакомства, начинают закрадываться подозрения, что перед нами не фэнтези, а плохо замаскированный сеанс авторских навязчивых ассоциаций. Слишком уж настойчиво эта тема лезет на сцену, чтобы списать всё на случайность.
Потерянная выкройка
Госпожа Кун — глава города, которая, собственно, и запускает всю трагедию, — держится на одном-единственном мотиве: земля на райском острове без змей, которую она надеется получить, оставшись безутешной вдовой генеральского сына. Ради этого клочка земли она годами собирает молитвенные толпы у храма, талантливо изображая скорбящую заботницу о сиротах, а параллельно устраивает так, чтобы чужая приёмная дочь однажды заменила её собой на змеиных зубах. Мотив по-своему рабочий — жадность до недвижимости старая как мир, никаких претензий к самой идее.
Но подача колеблется так, будто выкройку для этого персонажа потеряли где-то между черновиком и чистовиком, а сдавать изделие было уже пора. Полромана она — хладнокровная расчётливая интриганка, спокойно торгующая яд-дефицитом и судьбами беженцев, изящно роняющая яд в разговоре с южным лейтенантом, будто светская дама на приёме. А в решающей сцене на храмовых ступенях та же самая женщина вдруг превращается в насмерть перепуганную мещанку, которая жмётся за спину собственной жертвы и произносит реплики уровня уличной склоки, вместо того чтобы хоть немного соответствовать масштабу зла, которое она столько месяцев готовила. Швея, судя по всему, начинала кроить одну женщину, а дошивала — совсем другую, и разницу в фасоне не заметить невозможно даже с расстояния в целый читательский зал.
Единственный шов, что держит
Справедливости ради — а разнос без справедливости превращается в обычное хамство, а не в фельетон, — есть в этом изделии участок, где строчка положена аккуратно, стежок к стежку. Герой, лишившийся в бою половины пальцев и глаза, боится собственных рук настолько, что отказывается прикасаться к капитану даже платком, а капитан — вечно затянутая в форму, вечно первая среди мужчин — шарахается от случайного касания, будто оно способно выдать её раньше срока. Сцена, где она молча растирает ему обмороженные ладони еловым кремом, разговор про кожу «как козлиная задница», медленное, по сантиметру, преодоление дистанции между двумя людьми, каждый из которых уже всё понял про другого, но боится сказать первым, — вот здесь швея действительно сидела над иглой, а не строчила на автомате.
Обидно, что этот единственный добротный шов теряется среди остальной работы, примерно как хорошая пуговица на криво скроенном пальто: деталь замечаешь, а само пальто всё равно висит наперекос.
Бирка на изнанке
Вернёмся к вывеске, с которой начали. Конвейер простой и без затей: платная мастерская с вебинарным тарифом — питчинг перед редактором в конце обучения — редакция, у которой на сайте прямым текстом вывешен список желаемых тканей и фасонов, — и вот уже готовое изделие стоит на полке жанровой серии, твёрдый переплёт, восемь иллюстраций внутри, карта мира на форзаце от той же преподавательницы, что несколькими месяцами раньше принимала у автора курсовую работу. Цикл замкнулся там же, где начался, — в одной мастерской, только теперь мастерица стоит по другую сторону прилавка.
Никакой морали тут не будет — мораль вообще плохо ложится на разговор о швейном цехе. Есть просто факт, зафиксированный со всей возможной трезвостью: изделие сшито быстро, по хорошему заказу, из лоскутов трёх разных континентов сразу, с одним по-настоящему аккуратным швом посередине и изрядным числом ниток на живую руку по краям. Носить такое можно — тираж расходится, отзывы вполне благосклонные, читательницы полюбили ездового козла куда искреннее, чем весь мировой замысел целиком. Гордиться, впрочем, особенно нечем: техзадание выполнено, лекало соблюдено, заказчик доволен, а автор так и осталась стоять где-то на заднем плане собственной витрины — рядом с биркой, на которой честно, без всякой утайки, вписано название мастерской, откуда всё это вышло. Отпарывать эту бирку не советую — там указано ровно то, что нужно знать про происхождение вещи, прежде чем решать, стоит ли её вообще примерять.
