Сядь, дружок, подле и послушай людей знающих. Есть такие книги, которые будто специально созданы, чтобы стоять на кассе в книжном и виновато смотреть на тебя, пока ты ждёшь сдачу: вроде и не шедевр, но «а вдруг там что-то есть». «Последний паром Заболотья» Настасьи Реньжиной — как раз из таких. И ладно бы это была искренняя попытка рассказать про умирающую деревню, про паромщика Михаила, который возит людей через Шексну мимо затопленной церкви, про жену, мечтающую сбежать в город. Но нет: перед нами не литература, а франшиза. Тот самый хайповый дебют про бабушку и мальчика в шкафу оказался не случайной удачей, а бизнес‑планом: берём бренд «умирающая деревня», меняем упаковку — и вперёд, к полкам «региональной прозы».
Серия «Окно в Россию» от «Эксмо» звучит как обещание показать нам что‑то настоящее, глубокое, живое. А по факту это витрина, где выставили слегка запылившиеся декорации: покосившийся дом, туман над рекой, старуха, которая всё знает, и молодой человек, который ничего не понимает. В «Последнем пароме Заболотья» декорации те же, только ракурс чуть другой. Паромщик Михаил — это такой местный Харон, только вместо Стикса у него Шексна, а вместо теней умерших — жители Заболотья, которые едут то ли за хлебом, то ли за надеждой. И вот он возит их туда‑сюда, а читатель должен проникнуться: мол, вот она, настоящая жизнь, суровая, горькая, но зато настоящая. Только от этой «настоящести» почему‑то веет дешёвым ароматизатором «деревенский уют».
Реньжина будто бы боится сделать шаг в сторону от проверенной формулы. Если в дебютной книге у неё работала связка «бабушка — мальчик в шкафу» (и да, это цепляло: тайна, страх, близость на фоне общей беды), то теперь она пытается масштабировать этот приём, превращая целую деревню в один большой шкаф, где все прячутся от реальности. Только вот шкаф уже не пугает, а раздражает: слишком тесно, слишком душно, слишком много намёков на «глубину», которые на деле оказываются просто тёмными углами без света.
И самое обидное — в книге мелькают моменты, когда кажется: вот сейчас начнётся что‑то настоящее. Вот паромщик смотрит на затопленную церковь, и в его взгляде столько боли, что хочется верить: сейчас автор развернётся и покажет нам эту боль во всей её сложности. Но вместо этого Реньжина тут же сворачивает на привычную тропу: ещё одна история про то, как «всё плохо», ещё один монолог про «раньше было лучше», ещё одна сцена, где жена паромщика плачет у окна и шепчет: «Хочу в город». И ты сидишь и думаешь: а зачем? Зачем эти слёзы, если они не открывают ничего нового? Зачем эта тоска, если она не ведёт ни к катарсису, ни к прозрению?
Читатели в отзывах это чувствуют. Кто‑то пишет, что книга «выжимает слезу, но не трогает сердце». Кто‑то ругает за предсказуемость: мол, всё понятно с первых страниц, и дальше ты просто наблюдаешь, как автор методично раскладывает по полочкам уже знакомые карты. Есть и те, кто обвиняет Реньжину в эксплуатации темы: мол, она торгует ностальгией по нищей провинции, подавая её как «чистую правду о России». И в этих упрёках есть доля справедливости: когда ты раз за разом возвращаешься к одной и той же теме, не добавляя к ней ничего нового, это уже не исследование, а эксплуатация.
Сравнивая «Последний паром Заболотья» с дебютной книгой, невольно ловишь себя на мысли, что Реньжина не столько развивается, сколько тиражирует успех. Дебют был дерзким, местами даже отчаянным: там была энергия, была попытка заглянуть в темноту и описать, что там шевелится. А здесь — будто бы работа по шаблону: берём удачную формулу, добавляем новых персонажей, меняем локацию, но оставляем тот же самый эмоциональный тон — тягучий, надрывный, рассчитанный на то, чтобы читатель почувствовал себя «причастным к большой боли». Только вот от этой боли уже не больно, а скорее неловко: как будто тебя заставляют плакать над тем, что ты и так видишь каждый день в новостях.
Язык у Реньжиной местами неплох: она умеет нарисовать пейзаж, умеет передать атмосферу сырого утра, когда туман стелется по воде, а воздух пахнет мокрой землёй. Но эти красивые детали работают как маскировка: за ними прячется отсутствие настоящего конфликта, отсутствие живых, противоречивых характеров. Паромщик Михаил получился таким «правильным» героем, что в него не веришь: он слишком много молчит, слишком много смотрит вдаль, слишком часто задумывается о смысле жизни. Его жена — это вообще набор штампов: уставшая женщина, мечтающая о лучшей доле, но не способная ничего изменить. А остальные жители деревни — и вовсе тени, нужные лишь для того, чтобы создавать фон.
В итоге «Последний паром Заболотья» — это не столько книга, сколько продукт. Продукт, рассчитанный на определённую аудиторию: тех, кто любит «про деревню», тех, кто хочет почувствовать себя сопричастным к «настоящей России», тех, кто готов прощать автору предсказуемость ради «атмосферы». И, надо признать, свою нишу книга найдёт: её будут покупать, читать, обсуждать, ставить на полку рядом с другими историями про умирающие деревни. Доступность на Литрес, MyBook и Яндекс Книгах только упростит этот процесс: захотел погрустить о судьбе русской провинции — нажал кнопку, скачал, пролистал.
Но если ты ждёшь от книги не просто грусти, а настоящего разговора — о боли, о надежде, о том, как люди справляются с бедой, — то «Последний паром Заболотья» тебя разочарует. Потому что здесь нет разговора. Здесь есть монолог, который раз за разом повторяет одни и те же слова, надеясь, что от повторения они станут глубже. А они становятся только тише — и в какой‑то момент ты перестаёшь их слышать.
Так что если ты любишь Реньжину за дебют и надеешься, что «Последний паром» станет новым шагом вперёд, — лучше не надейтесь. Это не шаг, а осторожный поворот на знакомой тропе: всё те же виды, всё те же звуки, всё та же тоска, только теперь она звучит чуть тише и чуть привычнее. И от этой привычности становится особенно горько: ведь ты‑то надеялся на что‑то новое. А получил ещё одну остановку на маршруте «умирающая деревня».
