«Вы бы тоже посмотрели. Не притворяйтесь». Этой фразой заканчивается аннотация «Шоу Бомбацио» Алексея Небоходова, и я, честное слово, хмыкнул. Ну конечно, посмотрю, куда я денусь. Видел я этот жанр в любом исполнении: глянцевая обёртка, томный взгляд с обложки, три страницы приличий и триста страниц подмигиваний. Я сел в кресло с лицом ревизора и приготовил карандаш для злых пометок на полях.
Пришёл я подглядывать, а к третьей главе понял, что бинокль смотрит на меня.
Кто, кого и за сколько
Давайте сразу расставлю фигуры, а то потом будет не до того. Алина Крылова — продавщица маленького английского книжного магазина. Тихая женщина с собственным романом, который скачали двадцать раз. Двадцать. Это мама, две коллеги и один человек, промахнувшийся мимо кулинарной книги.
Напротив её окна живёт мужчина без имени. У него есть бинокль, красный карандаш, Набоков на полке и железная уверенность, что смотреть — его законное право. Он годами изучает Алину, а потом пишет письмо на телевидение: возьмите её, она достойна.
Телевидение здесь — «Шоу Бомбацио», реалити, рядом с которым наши телевизионные острова и стройки выглядят утренником в детском саду. Ведущий Бомбацио превращает живых людей в прямой эфир. Правила простые, как кирпич. Тридцать дней в бутафорской деревне Холлоуфилд. Семеро мужчин, каждый заплатил по двести тысяч «за право оказаться рядом». На запястье героини браслет, который, как обещает аннотация, «считает то, что не подделать». Миллион получит тот, с кем браслет зафиксирует у Алины десять оргазмов. Прямой эфир без монтажа, у экранов двадцать миллионов подписчиков.
И последнее, от чего у меня похолодели пальцы: «Один из семерых — тот самый человек с биноклем. Она не знает, кто именно».
Теперь моя часть сделки. Я ведь тоже купил билет. Семеро участников выложили миллион четыреста, а мне место в зале обошлось в 229 рублей. Скидка для своих. Насчёт «не притворяйтесь»: я, взрослый человек с высшим образованием и мнением обо всём на свете, в ту минуту и не притворялся. Я хотел посмотреть. Ждал добротной клубнички в обёртке антиутопии и уже прикидывал, на какой странице начнётся самое интересное.
У Алины на кону тело, имя, мать, которой стыдно перед соседями, и жизнь, которую таблоиды разберут по косточкам. У семерых мужчин деньги и азарт. У двадцати миллионов зрителей всего лишь вечер. А у меня, как выяснилось позже, кое-что подороже 229 рублей.
Но тогда я ещё не догадывался. Я устраивался поудобнее.
Натуралист с красным карандашом
Устроился я ровно на одну главу. Она написана глазами человека с биноклем, и к её середине мне захотелось задёрнуть шторы. Собственные.
Ждёшь маньяка: слюна, ухмылка, нож в ящике стола. Нас давно приучили к злодеям, которые за версту пахнут злодейством и любезно рычат на камеру. Небоходов этот рычащий реквизит выбрасывает. Его наблюдатель даже имени не получает, зато получает вещи: бинокль, красный карандаш, Набоков и Кафка. Интеллигентный человек. Начитанный. С карандашом, как у редактора. Такой к вам в дом не ворвётся. Он вас законспектирует, на полях, красным, с пометкой «банально», и ещё обидится, что вы не исправились. Мой карандаш, между прочим, тоже красный. Проверил.
«Впрочем, злость — неточное слово. Он бы сказал: нетерпение». Автор называет чувство героя, а герой его поправляет, и на этой строчке я отложил книгу и посмотрел в стену. Слежка? Нет-нет, «он бы сказал: внимание». Бухгалтерия совести: расход, который стыдно показать, переписывается в статью «культурный досуг». Осуждать его Небоходов не берётся, просто даёт этому человеку говорить, пока тот сам не повесит себя на стену, рядом со своими фотографиями.
Кстати, о фотографиях. «Так натуралист документирует повадки редкого существа, не допуская мысли, что существо может возражать». Ради одной этой фразы книгу стоило бы купить, даже если бы дальше шли пустые страницы. Сказана она холодно, без крика и без морали, а в ней вся тема романа и весь вуайеризм мира.
Я перечитал её дважды, впервые поёжился и проверил, закрыта ли штора.
А потом нервно засмеялся, потому что этого натуралиста я видел. Тысячу раз. Под любым чужим фото в сети, где кто-то «просто высказывает мнение» о чужой фигуре, чужой кухне и чужом лице. Он не злится, он «констатирует». И не лезет, а «интересуется». Ему и в голову не приходит, что существо может возражать.
Кружка Keep Calm не выдержала
Вторую главу я открыл с видом человека, который пришёл за клубничкой и уже слегка обижен, что её до сих пор не подали. А мне дали книжный магазин. Owl & Crescent Books, Лондон, и вот это: «Латунный колокольчик над дверью не звонил, а дребезжал — тревожно и виновато, как будто извинялся за каждого входящего». Я захохотал. Вся Англия в одной железке! Страна, где даже дверной звонок говорит «sorry», прежде чем впустить тебя внутрь.
Потом в эфир входит Бомбацио. Небоходов пишет, что ведущий «перехватил монтаж голосом — мягким, обволакивающим, с той теплотой, которая пахла антисептиком: сладкая, стерильная, не оставляющая следов». Вы такой голос слышали. Им обещают, что всё будет хорошо, и именно поэтому хочется проверить, на месте ли кошелёк.
Бомбацио читает письмо. Чьё — вы уже знаете. Алина пока нет. Эту сцену стоило бы выдавать мастерам жанра под расписку. Никто не кричит и не роняет бокал с воплем «Не может быть!». Каждая строчка попадает Алине в тело, и тело отвечает раньше головы: «Левая рука дёрнулась к виску — и замерла на полпути, потому что тело узнало жест раньше, чем голова поняла, откуда его знают». Это уже рентген: человек ещё не понял, что говорят про него, а мышцы во всём признались.
В конце главы в эфире звучит её имя, а на полу лежат осколки кружки с надписью Keep Calm. Сохраняйте спокойствие. Лучшая ирония предметов во всей книге, и Небоходов её никак не комментирует: оставляет осколки на полу и уходит. Ты стоишь над ними вместе с Алиной, и подметать придётся долго.
Тут я сдался в первый раз. Сходил на кухню за чаем и поймал себя на том, что держу свою кружку двумя руками. Моя, слава Богу, без надписей. Но после этой главы я бы не рискнул писать на ней ничего обнадёживающего.
Чай, мама и прочие методы допроса
Если вы думаете, что страшнее всего в этой книге человек с биноклем, я тоже так думал. До третьей главы. Наутро после эфира к Алине домой приходит Виктория Шоу, продюсер шоу, уговаривать подписать контракт. Дверь никто не выбивает, Виктория просто заваривает чай.
Без спроса находит на чужой кухне Yorkshire Tea, хозяйке выдаёт кружку Costa, себе берёт белую — и Алина в собственном доме получает кружку по остаточному принципу. Кто разливает чай на твоей кухне, тот на ней и хозяин. Я дочитал абзац с чувством, что сижу в гостях у самого себя, и машинально покосился на свою кружку: моя ли? Вроде моя — пока.
«Улыбка не выглядела формальной — она выглядела так, будто управляла температурой в комнате, делая воздух вокруг себя на полградуса теплее». Это весь портрет Виктории, одно предложение. Типовая злодейка с алыми губами «согревала бы всех вокруг» градусов на десять, и Алина насторожилась бы ещё на пороге. Виктория прибавляет ровно полградуса, чтобы ты не заметил, что тебя уже варят.
А потом, между двумя глотками: «Ты уже в шоу, Алина. Просто пока без гонорара и без права голоса». Шантаж целиком помещается в эти две фразы, сказанные тоном заботливой тётушки, и хуже всего, что Виктория права: Бомбацио уже прочитал письмо в эфире, и имя Алины там уже прозвучало. Жанровый злодей орал бы монолог на три страницы и махал пистолетом, Виктории хватает чашки и чайного пакетика. Алина подписывает контракт не читая. Я бы тоже подписал, лишь бы она ушла с моей кухни.
Следом звонит мама, Лариса Сергеевна, лучший эпизодический персонаж книги. За несколько минут она проходит путь, на который иным героям не хватает трилогии: приговор, беззвучный плач, вопрос о деньгах. И финал, от которого я засмеялся сквозь зубы: «Тогда хоть надевай красивую одежду, когда тебя снимают, — сказала она тише. — И не смотри в камеру. У тебя глаза слишком тяжёлые, мне неприятно видеть тебя такой». Ни «держись, доченька», ни «приезжай домой». Мать только что плакала, а уже думает, как дочь выглядит в кадре. Тут я сдался во второй раз: если даже мама стала зрительницей, кто тогда я со своей читалкой?
Sotheby's для живого человека
На главе с аукционом я перестал искать в этой книге клубничку и начал искать калькулятор. Бомбацио, не повышая своего антисептического голоса, выставляет на торги места рядом с Алиной. Анонимы поднимают ставки, как в зале Sotheby's. Только вместо полотна старого мастера — живая продавщица из книжного, которая сидит на полу собственной квартиры и смотрит, сколько она стоит.
А стоит она дорого. Каждая ставка больше, чем Алина заработала за шесть лет по одиннадцать фунтов сорок четыре пенса в час. Другой автор вставил бы сюда абзац о падении нравов и бездушии медиа. Небоходов кладёт рядом две цифры, а мораль читатель достраивает сам, с горечью, как сдачу, которую не хочется брать.
И тут же удар, на котором я споткнулся: «Два слова — «наша Алина» — упали в тишину квартиры и легли на линолеум рядом с ней, тяжёлые и чужие». Ведущий сказал «наша», и человек стал собственностью.
Здесь я сдался в третий раз и сел считать. Семеро участников платят по двести тысяч. Я заплатил 229 рублей. Разница примерно в тысячу раз, и невиновнее она меня не делает. У меня билет на галёрку, у них в партер, а сцена на всех одна.
Потом в кадр входит Оливер, один из семерых, и автор выдаёт ему характеристику, которую хочется печатать на футболках: «мужчина, который путает настойчивость со страстью и не отступает не из упрямства, а потому что ему не приходит в голову, что «нет» — это законченное предложение». Человек готов целиком, с походкой и интонацией. Половина жанровых романов тратит на такого героя главу и всё равно не дотягивает.
Дальше открываются ворота Холлоуфилда, бутафорской деревни, где и начинается само шоу. Что за воротами, не скажу ни слова. Покупайте свой билет.
Вердикт
Теперь как на исповеди перед собственным книжным шкафом. За свои 229 рублей я ждал клубнички. Досталось зеркало. Книга идёт по самому краю, за которым начинаются пошлость и чернуха, и ни разу не оступается. Откровенные сцены тут — вопрос, который автор задаёт мне в лоб: а ты-то почему смотришь? Приманкой для скучающих в метро их не назовёшь. Редкий случай, когда роман с пометкой 18+ оказывается взрослее всего, что обычно за этой пометкой прячется.
Не я один это заметил. Наталья Фролова, чтица аудиоверсии, хвалит умение автора писать такие сюжеты «и не сваливаться в «чернуху»», а уж она прошла книгу вслух, пропустив каждое слово через собственное горло. Слушательница baterflyai о том же: «балансируя на самом краю, за которым можно свалиться в пошлятину». Читательница Мартынка ставит диагноз всем нам: зрители всё понимают, «но продолжают смотреть. Это, конечно, ужасно. И ужасно реалистично при этом». Подписываюсь под каждым словом, включая «ужасно».
Сам Небоходов однажды сказал: «Вы видите сатиру — я вижу хронику». Хмыкать, как над аннотацией, я уже не стал. Хроника и правда под рукой: комментарии к любому чужому фото, где натуралист без бинокля, зато с мнением, разбирает чужую фигуру строчка за строчкой.
Про финал промолчу. Скажу только, что последняя сцена смотрит прямо на первую. После неё хочется оглянуться на собственное окно: нет ли напротив бинокля?
