Накануне случилось событие, от которого не отмыться. Наш Евгений Германович — понимаете, Водолазкин — вынырнул из своих глубин и вывалил на нас кучу, состоящую из девятисот двадцати восьми тысяч знаков, под названием «Последнее дело майора Чистова». Водолазкин не жадный на то, что плавает. Вывалил с пробелами. Пробелов там, к слову, больше, чем смысла, но это он нам ещё объяснит через героя-нейрофизиолога, что пробелы важнее содержания. Удобная, знаете, теория — для текста, в котором содержание утонуло на третьей главе.
Сейчас начнётся. Группа поддержки уже в зале. Уже встала. Уже трясётся подбородок, уже потеет подмышкой «Лавр» в мягкой обложке. Через секунду завоют — ровно как привидения из второй половины этого же романа, где мёртвые герои летают над Комарово и голосуют за экскурсию в Париж. Почитатели Водолазкина — его лучшие персонажи: бестелесные, восторженные, абсолютно непробиваемые. Говоришь им — ребята, в книге четыреста страниц про то, как души пьют кофе, который не могут проглотить, потому что у них нет глотки. А они — ты не дорос. Не дочитал. Не выстрадал. Поезжай в монастырь, постой среди черепов — тогда поймёшь.
Да-да. Ну разумеется.
Мы подготовились. Принесли зеркальце — реквизит из романа. Там майор Чистов таскал такое в кармане: подносишь покойнику ко рту, стекло не запотело — всё, несите венки. Мы теперь с этим зеркальцем ходим в книжный. Подносим к каждому, кто скажет: «Мне понравилось». Стекло чистое. Зрачок стеклянный. Пациент дочитал — и не выжил.
А теперь к роботу. В романе живёт робот Иван Иваныч: голова — кирпич, пальцев четыре, программ сорок восемь. Варит кофе, поёт битлов, говорит голосом Брежнева. Попросили сочинить шутку — выдал корову, которая пилит берёзу, и корову арестовывает полиция. Никто не смеётся. Огоньки мигают. Внутри — пусто.
Про этого робота и поговорим. Потому что робот — и есть роман.
Фаршированный кирпич
Такое придумывают либо с будуна, либо насмотревшись михалковского «Бесогона» — когда голова гудит, мир качается, и тебе кажется, что ты сейчас объяснишь человечеству вообще всё, от сотворения мира до рецепта окрошки на кефире. Водолазкин сел и решил написать одновременно: детектив, книгу про смысл жизни, историю про сиротское детство, научпоп про роботов, любовный роман, комедию, пьесу, сборник рассказов и реквием. Не выбирать — а зачем, когда можно всё? В «Макдоналдсе» же берут и бигмак, и наггетсы, и пирожок, и колу — и ничего, справляются. Правда, потом тяжело.
Потом действительно тяжело. Потому что роман устроен как голова робота из этого же романа — кирпич, в который запихали сорок восемь программ. Программа «Монастырь» — герой читает Псалтирь среди черепов, духовно очищается. Программа «Детектив» — собираем подозреваемых, майор стоит спиной к камину, все нервничают. Программа «Битлз» — робот поёт Yesterday, публика умиляется. Программа «Любовь» — толстый майор и заикающаяся женщина из детдома находят друг друга через двадцать пять лет. Программа «Брежнев» — робот чмокает и рычит из утробы. Программа «Как устроен мозг» — нейрофизиолог два часа объясняет майору, что такое нейроны, майор кивает и ничего не понимает. Программа «Шерлок Холмс» — робот надевает галстук и говорит «элементарно» голосом из старого фильма.
И каждая программа по отдельности — работает. Вот включили Брежнева — забавно, зал хлопает. Включили деревенского мужика с южным говором, который рассказывает, как батя гонялся за матерью с ножом и попал в самовар, — вот тут пахнет настоящим, землёй, жизнью, бедой. Но секунду спустя — щёлк, и опять кирпичная голова с мигающими лампочками, опять философия, опять «что есть душа», и ты понимаешь: перед тобой не живая книга — перед тобой экспонат на выставке. Табличка: «Руками не трогать. При перегреве выключить».
Водолазкин нафаршировал свой кирпич всем, что нашёл в холодильнике: Псалтирь и доширак, Ахматова и крокодиловый бумажник, маринованные огурцы и загадка бытия. Получился новогодний оливье, в который хозяйка от щедрот покрошила ещё и селёдку, и киви, и чипсы, и остатки вчерашних блинов. Каждый кусок по отдельности — съедобен. Вместе — месиво, которое можно есть только зажмурившись и приговаривая: это про вечное, это про вечное, это про вечное.
Рояль в кустах заряжен
Чтобы сочинить такой детективный финал, нужна специальная подготовка. Неделя на диване перед «Пусть говорят» — там, где сорок минут орут, кидают стульями, рвут результаты ДНК-теста, а потом Малахов разворачивает конверт — и выясняется, что ребёнок вообще ничей, все свободны, извините за беспокойство. Или вариант для ценителей: слетать назад в девяносто пятый, сесть на лавочку у ларька, уговорить литр «Рояля» и на обратной стороне чека изложить сюжет.
Водолазкин девятьсот страниц ведёт нас за ручку по Петроградской стороне. Знакомит с подозреваемыми. Тут у нас сто тридцать килограммов майора, который ломает казённые кресла своим задом и допрашивает маринованные огурцы — натурально: наколол на вилку, подмигнул и ждёт признания. Тут двое мигрантов на корточках — торгуют дурью из цветочного горшка и называют всех «брат». Тут проститутка с финским акцентом, которая синяк прячет за очками, а душу — за шуткой про Жанну д'Арк. Тут художник, который купчиху с самоваром впечатал и в «Бурлаков на Волге», и в «Девятый вал». Тут робот при галстуке и гвоздике, который на допросе говорит «элементарно» голосом из советского кино. Два брата-близнеца, жена, которая спит с обоими, пистолет в сливном бачке унитаза — бинго! Полный набор, бери любого и сажай.
И вот финал. Барабанная дробь. Майор откашливается. Зал замирает. И выясняется: никто никого не убивал. Один брат готовил убийство, но купил пистолет без патронов. Другой для обороны купил свой — с патронами. Оба проверяли стволы на стройке — и перепутали обратно. Первый пришёл домой, встал перед зеркалом, напялил братов плащ, скорчил рожу, навёл пистолет на отражение — бах. Не знал, что заряжено. Застрелился как клоун на репетиции — от собственного понта.
Девятьсот страниц. Мигранты на корточках. Проститутка. Робот в галстуке. Огурец на вилке. Всё это — ради человека, который корчил рожи перед зеркалом и случайно попал в себя. Это как собрать гостей на свадьбу, накрыть столы, пригласить тамаду — а потом объявить, что невеста передумала.
Одна кнопка — и та залипла
Всю эту гигантскую историю рассказывает лейтенант Егор Ведерников — молодой полицейский, который мечтает стать писателем и тренируется на протоколах допросов. Представьте себе Веничку из «Москва — Петушки», только уже пролеченного, подшитого, выписанного из учреждения и устроенного участковым. Алкогольный бред прошёл, но привычка комментировать каждый свой шаг осталась навсегда.
Первые тридцать страниц Ведерников — душка. Называет себя «автор этих строк» и «ваш покорный слуга», извиняется за прямую речь, ссылается на Ахматову, краснеет от собственной смелости. Читатель думает: ну, славный какой парень, скромный, с юмором, будет весело. К сотой странице читатель думает: заткнись. К двухсотой перестаёт думать вообще — просто листает, как пациент в очереди к зубному, а Ведерников всё не замолкает.
Он влюблён в коллегу Леру, но Лера холодна. Он это описывает. Потом ещё раз описывает. Потом описывает, как описывал. Он ревнует к майору — описывает. Он подслушал разговор — описывает, что подслушал, потом описывает, как стыдится, что подслушал, потом описывает, как описывает стыд. Он восхищается литературным наставником Прохладой — и пересказывает каждый его совет, как будто Прохлада — это не отставной полковник, а Лев Толстой на завалинке. И всё это — одним и тем же голосом. Одной и той же интонацией ложной скромности, которая через триста страниц хочется запатентовать как средство для усыпления.
Водолазкинский робот Иван Иваныч — и тот разнообразнее. У него сорок восемь программ: Брежнев, Шерлок Холмс, диктор Кириллов, южнорусский мужик. Он переключается — и каждый раз это хотя бы другой голос. А Ведерников — одна программа. «Обаятельный простак». Без перезагрузки, без обновления, без кнопки выключения. Девятьсот двадцать восемь тысяч знаков — и ни разу не сменил тональность. Даже стиральная машина и та переходит с режима на режим. А этот — на вечном «деликатном отжиме»: крутится, гудит, мнёт одно и то же бельё по четвёртому кругу, и табло показывает, что до конца ещё четыреста страниц.
Полёт нормальный, пациент мёртв
Представьте, что вам в лицо брызнули дихлофосом. Глаза слезятся, в голове туман, ноги подкашиваются, вокруг всё плывёт — и голоса, голоса, голоса, которые доносятся будто бы из-за стены, ласковые такие, обволакивающие, бубнят что-то про вечность, про душу, про Ахматову, а ты стоишь и не можешь понять — ты ещё жив или уже программа «Культура» после полуночи?
Это вторая часть романа. Герои попадают в автокатастрофу — и все разом превращаются в души. Просто так: были люди, стали привидения. И начинается. Души летают над Комарово. Души голосуют — демократия же! — за экскурсию в Париж. Души перелетают в Париж и садятся в кафе на Больших бульварах. Официант проходит сквозь них с подносом. Они заказывают кофе, но выпить не могут — нечем, бесплотные. Зато разговаривают. Боже, как они разговаривают. О душе, о смысле, о том, что́ чувствует робот, о том, одушевлённое ли существительное слово «мертвец». Появляется Грета Карловна, девяносто семь лет, на палках для скандинавской ходьбы, и читает «Приморский сонет». Конвоир, который в первой части возил арестованного, запевает казачью песню «Не для меня». Майор Чистов — уже дух, уже облако — дирижирует ивовой веткой, объединяя Ахматову с казачьей песней в одно произведение. Птичка садится на крест. Свечка догорает в песке.
Триста страниц.
Триста страниц невесомости, в которой нет ни одного конфликта, ни одной опасности, ни одного повода перевернуть следующую страницу. Первая часть хоть как-то держала — на допросах, на огурце, наколотом на вилку, на кресле, которое ломается под майором. Там были живые люди с весом, запахом и шнурками, которые не завязываются. А тут — кисель. Духоподъёмный, благоуханный, разлитый ровным слоем по бесконечной тарелке. Ешь не хочу. Точнее — не хочу.
Помните, робот Иван Иваныч в момент убийства был «в отключке»? Его выключили из розетки, и он ничего не видел, не слышал, ничем следствию помочь не мог. Так вот, вторая часть романа — это та самая отключка. Огоньки погасли, кирпичная голова потемнела, а из динамика ещё доносится голос — тихий, ровный, ни к чему не обязывающий. Как радио в пустой квартире. Играет, играет — а слушать некому.
Начинка убежала из пирога
При этом на протяжении всех девятисот страниц сквозь роман тянется телетайпная лента — вставные тексты, воспоминания пациентов, которые нейрофизиологи считали из мозга на томографе, а потом записали со слов. И вот тут — стоп. Тут надо снять шляпу, промокнуть лоб и признать: это хорошо. Это по-настоящему, по-человечески, до мурашек хорошо.
Мужик с южным говором рассказывает, как отец гонялся за матерью с ножом и попал в самовар — бам! — и ты слышишь этот звук. Дядя Валя-фронтовик на «Победе» с медалями, которые звенят при каждом движении как маленький оркестр, — а потом жена продаёт и машину, и ордена. Старик, который в детстве сидел под столом с друзьями и воображал, что они едут в огромной машине, а за окнами буря, — и семьдесят лет спустя всё ещё едет. Маленький Чистов в интернате нашёл закуток у батареи — единственное место без сквозняка — и читает там книжку. Воспитательница по прозвищу Фауст, которая каждый вечер пересказывает Гёте казённым детям.
Это живое. Это пахнет. У этого есть температура и фактура. Но фокус в том, что всё это живёт само по себе — отдельно от детектива, отдельно от робота, отдельно от душ в парижском кафе. Это как ресторан, в который пришёл на стейк, а стейк — подошва, зато картошка на гарнире — лучшая в городе. Шеф блеснул, но блеснул не в том блюде. Начинка прекрасная — а из пирога убежала.
В романе робот Иван Иваныч получил шестьсот семьдесят три скана чужих воспоминаний — и остался роботом. Водолазкин вставил в свой текст десятки живых историй — и роман остался мёртвым. Шестьсот семьдесят три скана не создали душу. Девятьсот двадцать восемь тысяч знаков не создали книгу.
При перегреве выключить
Итого. Евгений Германович Водолазкин, автор «Лавра», которым можно было греться как печкой, автор «Авиатора», от которого хотя бы не морозило, — построил робота. Взял всё, что было в мастерской: от Псалтири до доширака, от Достоевского до ДНК-теста на отцовство, от Петербурга до Парижа. Прикрутил четыре пальца, вставил цейсовские линзы, загрузил сорок восемь программ, шестьсот семьдесят три чужих воспоминания и одну казачью песню. Нажал кнопку «вкл.» — и стал ждать чуда. Ждал, что кирпичная голова вдруг вздохнёт, что в стеклянных глазах блеснёт слеза, что из железной груди вырвется нечто человеческое. Ждал вочеловечивания.
Не дождался. Огоньки мигают. Лампочки переливаются. Голос из динамика исправно перечисляет всё, что было загружено: душа, смерть, любовь, вечность, нейроны, пробелы. Слова правильные. Порядок слов — безупречный. Кофе — горячий, подан на подносе, вовремя. А внутри — ничего. Пустой корпус с отличным техническим обслуживанием. Машина высшего класса. Мэйд ин Раша. Отвечает на любой вопрос — кроме вопроса, зачем её включили.
А теперь — лучшая рецензия на этот роман. Её написал сам Водолазкин, и с ним здесь не поспоришь. В конце книги робот Иван Иваныч остаётся жить у рассказчика. Скромен. Ненавязчив. «Способен ответить на любой вопрос — кроме вопросов о душе и смысле жизни. При них зависает. Ввиду риска перегрева приходится выключать».
Выключаем.
