Сергей Шаргунов написал роман «Попович», и русская литература получила то, чего ей так не хватало: миллион двести тысяч знаков о том, как сын московского священника героически мастурбирует на украденные исповеди прихожанок, теряет девственность с сибирской самогонщицей в силиконовых губах, а между делом — крестится, кается, алтарничает, плачет на Пасху и наряжает ёлочку с папой, потому что духовный путь, как известно, пролегает через все перечисленные остановки именно в такой последовательности.
Депутат Государственной Думы от КПРФ, многолетний главный редактор, лауреат, номинант, колумнист и прочая вывеска из послужного формуляра, Шаргунов взялся за тему, от которой даже Достоевский отступил бы на полшага — не потому что страшно, а потому что не влезет: быт православной семьи изнутри, со всеми подрясниками, кагорами, просфорами, лампадками, домашними экзорцизмами, лобзаниями архиерейских перстней и поцелуями в области подмышек — причём последнее относится не к архиерею, а к однокласснице, что, впрочем, в системе координат этого романа разница непринципиальная, потому что и то, и другое подаётся с одинаковой степенью экстатического придыхания, как если бы автор путал клирос с клиторосом и при этом был уверен, что читатель оценит широту его объятий.
Перед нами не роман, а хлыстовское радение на тысячу страниц — литературный «корабль», как называли свои общины сектанты-хлысты, куда кормчий Шаргунов созвал всех, кого смог: православным пообещал литургическую глубину, либералам — бунт против отца, любителям клубнички — шесть сексуальных сцен с нарастающей откровенностью, фанатам триллера — фальшивого монаха-мстителя с уголовным прошлым и когтем на мизинце, а тем, кто просто любит лошадей, — целую забайкальскую конюшню с хромым Цезарем и ослом, ревущим по ночам, как Иерихонская труба на минималках. Корабль отчалил, пассажиры на борту, впереди — открытое море без берегов и спасательных жилетов, а кормчий, сбросив депутатский пиджак и облачившись в подрясник из переплётного картона, уже раскручивает первый круг радения, и никто из нас, дураков, не помнит, как подписался на этот рейс.
Грешить строго по расписанию
Роман «Попович» устроен как меню бизнес-ланча: на первое — молитва, на второе — мастурбация, на третье — раскаяние, и компот из кагора за счёт заведения. Повар строго следит, чтобы блюда шли по очереди. Два греха подряд без покаяния — клиент подавится. Два покаяния без греха — заскучает и попросит счёт.
Шаргунов не доверяет читателю ни на секунду. После каждой сцены, где семнадцатилетний Лука делает что-то непотребное, немедленно выкатывается тележка с духовным десертом. Подросток подглядывает за голой Надей через щель в дачной двери — и тут же на следующей странице целует нательный крестик. Крадёт у бабушки деньги из-под трусов в комоде — а через триста страниц наряжает с папой ёлочку, со слезами и ангелочком из картона. Напивается текилой, блюёт с крыльца в снег, бежит через лес в лакированных ботинках — и в ту же ночь оказывается у церковных ворот, где его принимает святой монах. Который, правда, через пятьсот страниц окажется уголовником из Таганрога. Но это уже другой сезон сериала.
Автор работает как диджей на православной дискотеке. Один трек — «Херувимская». Следующий — стриптиз. Потом опять «Херувимская». И снова стриптиз. И так миллион двести тысяч знаков. Публика не понимает: ей каяться или раздеваться? Креститься или танцевать? Но диджей знает свою аудиторию и крутит то, что заказали обе половины зала. Григорий Распутин тоже чередовал оргии с молебнами — но у него хотя бы не было расписания. А Шаргунов, с аккуратностью бывшего парламентария, хронометрирует каждый грех героя так, будто это не роман, а протокол заседания: на каждое «слушали» — одно «постановили».
Монах с когтем, или Здравствуйте, это НТВ
В каждом приличном радении должен быть свой кликуша — тот, кто орёт громче всех, бьётся об пол и пускает пену. А потом встаёт, отряхивается и идёт курить. В романе Шаргунова такой кликуша — иеромонах Авель. При его появлении хочется проверить, не переключился ли Литрес на «Следствие вели».
Итак, знакомьтесь. Лысый, с чёрной бородой, в подряснике, залатанном лиловыми нитками. Говорит, что из Святогорской лавры, Донецкой епархии. Показывает в телефоне фотографии разбомблённого храма. Плачет. Молится. У него коготь на мизинце, которым он — это не шутка, это цитата — раскладывает ладан по кадилу. Щёлк-щёлк, кристалл за кристаллом, точно краб сортирует жемчуг. Семья священника пускает его в дом. Кормит. Поит. Укладывает спать. Доверяет сыновей.
А потом начинается кино. Ночью монах крадётся на чердак и пытается вскрыть домашнюю церковь шпилькой для волос. Его ловят на лестнице — он говорит, что молился. Ему верят. Через неделю он поджигает дачу. Бьёт матушку по голове. Выносит из пожара — чтобы выглядеть спасителем. Исчезает. Обнаруживается через полкниги в подвале придорожного кафе «Помпончик», пьяный, в майке, среди аквариумных рыбок и варёных раков. Читает вслух дневник своей мёртвой сестры. Душит Луку локтем. Лука разбивает об его лысину бутылку пива. Побег.
Кто же он на самом деле? Никакой не монах. Валерка из Таганрога. Сидел восемь лет. В колонии выучил три молитвы, отрастил бороду, купил подрясник — и поехал мстить за сестру, бывшую прихожанку, которая выбросилась из окна. Фотографии храма скачал из интернета. Коготь — собственный, не бутафорский, и это единственное подлинное, что в нём есть.
Но вот что убивает. За триста страниц до финала Лука встречает настоящего священника из Горловки. Спрашивает про Авеля. Батюшка пожимает плечами: первый раз слышу. То есть роман сам себя разоблачает — и продолжает как ни в чём не бывало, ещё двести страниц таская за собой антагониста, которого уже раскрыли, как фокусника, уронившего карту из рукава на третьей минуте шоу, но упрямо доигрывающего номер до конца, потому что зал заплатил и попкорн ещё не кончился.
Мухи, самогон и маркировка «18+»
На экваторе романа корабль Шаргунова бросает якорь в Забайкалье, и начинается совершенно другое кино. Как если бы вы смотрели «Остров» Лунгина, а на середине он без предупреждения переключился на «Особенности национальной охоты». Те же лошади, тот же навоз, тот же батюшка — но московская духовная драма куда-то испарилась, и вместо неё герою предлагается сражаться с мухами.
С мухами. Не с бесами, не с искушениями — с настоящими, зелёными, жужжащими. Лука воюет с ними дихлофосом. Электрической ракеткой. Папиным свитером. Закрывает окна. Открывает окна. Накрывает тарелку тарелкой. Прячет колбасу в холодильник. Мухи в салате, мухи на варениках, мухи на потолке. Страниц на эту энтомологическую эпопею уходит больше, чем на весь кризис веры героя. Достоевский мучился вопросом «Если Бога нет, всё позволено?» — Шаргунов мучится вопросом «Если мухи в борще, можно ли его есть?».
Но мухи — цветочки. Ягодки — это Галя. Местная самогонщица, крупная, с силиконовыми губами, татуировкой на предплечье и щербиной в зубах. Лука попадает к ней ночью, спасаясь от деревенской шпаны. Она наливает. Он пьёт. Она поёт караоке. Он слушает. Она делает ему массаж. А потом — не массаж. Шаргунов описывает происходящее с подробностью человека, который заполняет протокол: презерватив — есть, техника — указана, поза — зафиксирована, волоски вокруг сосков — отмечены. Утром Лука выходит от Гали и шаркает через поле мимо осла, который смотрит на него осуждающе. Это не метафора. Это буквально так написано.
И вот главное: после этой ночи в герое не меняется ровным счётом ничего. Ни-че-го. Он не взрослеет, не ломается, не прозревает. Даже не простужается. Он просто идёт обратно на подворье, а Саша кричит ему с крыши: «Таскун явился!» — и это весь итог. Сцена нужна роману, как коню — пятое копыто. Но зато на обложке теперь можно ставить «18+», а значит, любопытный покупатель в книжном магазине подумает: о, тут есть что-нибудь этакое. И не ошибётся. Этакое есть. А вот зачем оно — этого не знает ни покупатель, ни герой, ни, кажется, сам автор, который отдал нательный крест за бутылку самогона и не заметил, что это единственный по-настоящему сильный жест во всей второй части, потому что был слишком занят описанием губ, обколотых в читинском салоне красоты.
Человек, который нравится всем одновременно
Кто ведёт это радение? Кто крутит карусель? Кормчий хлыстовского корабля — фигура хитрая. Для своих — пророк. Для чужих — шарлатан. Для полиции — подозреваемый. Сергей Шаргунов устроен так же, только вместо полиции — критики, а вместо общины — четыре аудитории, которым он подмигивает одновременно, как фокусник с куклой на каждой руке.
Православным он показывает такое знание литургии, такую нежность к пасхальному тропарю, такую точность в описании кадила и запивки из кагора с кипятком, что хочется поклониться: наш человек, воцерковлённый, всё понимает. Либералам — бунт сына против отца, «Бога нет» в поисковой строке, крик «Не святой!» в лицо священнику. Любителям русской почвы — Забайкалье, степь, кони, забой барана, казачьи песни, самогон при минус тридцати. Любителям клубнички — шесть сексуальных сцен, каждая откровеннее предыдущей, от подросткового поцелуя до орального секса с деревенской Афродитой в силиконе.
Проблема в том, что нельзя нравиться всем, не предав каждого. Роман пытается быть исповедью — но исповедь не терпит диджейской раскладки. Пытается быть триллером — но триллер разваливается, когда злодея разоблачают на середине. Пытается быть эротикой — но эротика не работает, если после каждого оргазма герой крестится. Пытается быть этнографией — но мухи и бараны не спасают, когда автору на них наплевать и Забайкалье нужно как декорация, а не как родина.
Шаргунов написал не роман. Он написал предвыборную программу в форме прозы. Каждому избирателю — свой пункт. Каждому читателю — свой крючок. Распутин рисковал головой. Шаргунов рискует рецензией. Разница — как между пожаром в соборе и задымлением в микроволновке.
И вот что обидно. По-настоящему обидно. Отдельные сцены написаны так, что завидуешь. Бабушка с нервным тиком и солёными огурцами «валокординового привкуса». Пасхальная ночь, когда над дверями вместо «ХВ» горит «ХЗ» из-за перегоревшей лампочки. Ёлка в финале. Свитер отца, пахнущий пожаром. Это настоящее. Это дышит. Но оно утоплено в жанровом мусоре, коммерческом расчёте и авторском страхе кого-нибудь потерять. В итоге теряется единственное, ради чего стоило открывать книгу, — живой голос, который там всё-таки был.
Свечи потушены, кормчий даёт интервью
Радение окончено. На палубе — сломанные иконы, дохлая гадюка, ракетка от мух и презерватив из деревни Шилка. Пассажиры сползают по трапу, держась за стены. Кормчий уже причесался, надел пиджак и рассказывает журналистке про духовный поиск поколения. Журналистка кивает. Она не читала.
Она правильно сделала. Потому что тысяча страниц — это не роман. Это наказание. Три «Мастера и Маргариты», сложенные стопочкой. Только у Булгакова — дьявол на Патриарших, а у Шаргунова — подросток с дихлофосом в Забайкалье. У Булгакова — бал сатаны. У Шаргунова — караоке с самогонщицей. У Булгакова — кот с примусом. У Шаргунова — осёл, ревущий по ночам. И ладно бы осёл. Осёл хотя бы смешной. Но когда к ослу прилагаются ещё двадцать пять глав про мух, шесть сексуальных сцен, фальшивый монах с когтем, крапивная баня, забой барана и конные прогулки — начинаешь подозревать, что автор просто не умеет остановиться. Как гость, которого не звали, но он пришёл, сел, разулся, достал гитару, спел, поплакал, выпил, снова спел, рассказал про армию, показал шрам, заплакал опять — а хозяева давно спят, но он не замечает, потому что ему нравится звук собственного голоса.
Шаргунов запихнул в одну книгу столько всего, что она лопается, как тот самый бабушкин комод, из которого герой крадёт деньги. А бабушка, кстати, — единственный живой человек во всём романе. Она умирает тихо, во сне, в кровати внука, пока тот едет в поезде и ничего не знает. Автор сообщает об этом между ёлочной игрушкой и чашкой шиповника. Мимоходом. Как пометку на полях. А на силиконовые губы самогонщицы у него ушло четыре страницы. Вот и весь духовный поиск поколения. Бабушка — на полях. Губы — крупным планом. Приоритеты расставлены, корабль причалил, кормчий кланяется. Аплодисментов нет — но он этого не слышит, потому что уже пишет следующий роман.
