Эмир Кустурица, двукратный обладатель «Золотой пальмовой ветви», человек, заставивший плакать от восторга Каннский фестиваль и от ужаса — газету Le Monde, человек, приручивший немецкую обезьяну, целый цыганский оркестр и Джонни Деппа одновременно, — этот великий дрессировщик мирового кинематографического цирка однажды решил, что площадка кино ему тесна и пришло время выйти на литературную арену. И вышел. Без хлыста и без сетки, без страховки, в домашних тапочках и с рукописью размером в миллион знаков под мышкой, словно официант, несущий из кухни поднос с двадцатью пятью блюдами одновременно и свято верящий, что ни одно из них не упадёт на пол.
Упали все.
Книга «Оно мне надо» — это 980 000 знаков с пробелами, семьдесят с лишним глав, двадцать пять лет дневниковых записей, газетных колонок, открытых писем, политических памфлетов, некрологов, стихов, расшифровок документальных фильмов и одной кафкианской притчи о превращении в медведя, свалённых в одну книгу с тем же изяществом, с каким содержимое переполненного холодильника вываливается на кухонный пол после неудачного открытия дверцы. Тут и чевапчичи воспоминаний о пражских съёмках, и просроченный майонез геополитики, и банка с надписью «Бжезинский», которую давно следовало выбросить, но рука не поднялась, и грушевая ракия обид, разлившаяся по всем полкам и пропитавшая собой решительно каждый продукт.
Самое мучительное во всём этом великолепном завале — то, что среди разбитых яиц и прокисшего Зиновьева лежат настоящие трюфели. Куски прозы, от которых перехватывает дыхание. Сцены, снятые не камерой, а позвоночником. Но Кустурица, великий режиссёр, который в монтажной комнате способен из ста часов материала собрать два часа шедевра, в литературе повёл себя так, будто монтажную комнату заперли на засов, ключ проглотила та самая немецкая обезьяна, а охрана студии разбежалась. Он отдал в печать всё. Все сто часов. С дублями, пересветами, хлопушками в кадре и тремя дополнительными колонками про НАТО в качестве бонуса для тех, кто досидит до титров.
И дрессировщик вышел к зверям голыми руками — а звери, его собственные звери, сожрали его прямо на глазах у почтеннейшей публики. Впрочем, публика не заметила: она к тому моменту уже давно уснула где-то в районе главы про Фейсбук (принадлежит Meta, признанной экстремистской организацией и запрещённой в РФ).
Меню вместо ужина
Представьте ресторан, где вы заказали фирменное блюдо шефа, а вам вместо тарелки вынесли весь холодильник. Целиком. С полками, лампочкой внутри и магнитиком из Черногории, прилипшим к дверце. Поставили посреди стола и сказали: выбирайте сами, шеф-повар ушёл монтировать кино. Примерно так устроена книга Эмира Кустурицы, в которой семьдесят с лишним глав не столько выстроены, сколько свалены друг на друга, как мебель при переезде, когда грузчики торопятся, хозяин нервничает, а рояль уже наполовину торчит из окна третьего этажа.
Первые двадцать глав — это дневник 1994 года, пражские съёмки «Андерграунда», и тут Кустурица великолепен: лифтёр с кепкой набекрень, обезьяна Чарли, напившаяся пива и сорвавшая рабочий день, и оператор Вилко, с которым дружба началась как в фильме «Пугало» — у одного спички, у другого сигареты. Читатель размяк, поверил, что перед ним настоящая большая литература, и готов уже плакать вместе с французским строительным магнатом, который рыдал на «Времени цыган», — и тут на следующей странице вдруг начинается колонка о Всемирном банке, за ней — три страницы про USAID, потом стихотворение, от которого хочется позвонить в скорую не автору, а читателю, потом открытое письмо редактору книги «Кто есть кто у бошняков», потом расшифровка интервью с Марадоной на восемьдесят страниц, потом притча о клинике, где Кустурицу хирургически превращают в медведя, потом предвыборная речь в поддержку Додика, потом некролог иранскому режиссёру, и всё это без единого перехода и намёка на композицию, без малейшего подозрения, что один текст как-то связан с другим.
Между главой о пражском лифтёре и главой о спутниковом вещании RT лежит пропасть размером в целую литературу, но Кустурица перепрыгивает через неё, как канатоходец, уверенный, что на той стороне его ждёт мягкая посадка. Там не ждёт. Там ждёт очередная колонка про Бжезинского, от которой даже Бжезинский, будь он жив, попросил бы пощады. Причём одна и та же мысль — что Запад разрушил Югославию — появляется в книге столько раз, что к середине начинает казаться рефреном, будто Кустурица сочинил не книгу, а ораторию для хора обиженных, где партия «НАТО расширяется» исполняется каждые тридцать страниц — всё громче, и с каждым разом терпения у зала остаётся меньше.
Шеф-повар приготовил три гениальных блюда, а подал их вперемешку с объедками из мусорного ведра, столовыми приборами из соседнего ресторана, вчерашней газетой и живой курицей, которая бегает по столу и опрокидывает соусники. Курица, впрочем, обаятельна. Курица, пожалуй, лучшее, что есть в этом ужине.
Уно пиколо Гренланд, или Роман о Сидране
Но главный аттракцион этого литературного варьете — вовсе не политика, не война и даже не обезьяна. Главный аттракцион — поэт Абдула Сидран, сценарист «Папы в командировке», человек, который сам про себя сказал: «То, что вы видите, — это на девяносто девять процентов страх и только один процент Авдо Сидрана». Вот этому проценту Кустурица посвятил четверть книги, отдав ему больше страниц, чем собственной жене, детям, всем фильмам и немецкой обезьяне вместе взятым. Это не глава и не воспоминание. Это тридцатилетний мексиканский сериал, в котором оба актёра забыли текст, режиссёр уволен, а камера продолжает снимать, потому что никто не знает, где выключатель.
Сидран в изложении Кустурицы — персонаж, которого не придумал бы ни один романист, потому что редактор вычеркнул бы его как неправдоподобного. Человек, который писал хвалебные стихи главе боснийских коммунистов Микуличу в надежде получить квартиру — и не получил. Который сочинил оду Тито, воспевая маршала за то, что тот не съел воробья в Африке, — и снова не получил квартиру. На Венецианском фестивале он не знал, как заказать лёд у итальянского официанта, махал руками, а потом выдавил: «Прего, уно пиколо Гренланд» — и решил больше никогда не покидать Сараево. Который получил тридцать тысяч долларов аванса за сценарий «Моста на Дрине», не написал ни строчки, а когда адвокат-заказчик удачно скончался, вздохнул с облегчением и купил дачу в Киселяке, жене — «Рено четвёрку» и погасил долги, которых хватило бы на отдельный роман.
Но подлинная вершина сериала — финальные сезоны. Сидран приезжает к Кустурице в Мечавник и с порога объявляет: рак горла, простата и сценарий на три страницы, и если дадут сто тысяч евро, Авдо «как господин встретит конец жизни». Сценарий не покупают, но вскоре Сидран звонит снова: катаракта, клиника «Свети Вид» в Белграде, четыре тысячи евро, «не уверен, есть ли у тебя деньги». Деньги есть, Кустурица платит, Сидран оперируется, обретает зрение — и первое, что делает этими новыми, оплаченными Кустурицей глазами, — пишет в прессе, что Кустурица мёртв. Что настоящего Эмира давно нет, а вместо него ходит некий Пантелия, подставное лицо спецслужб. Фокус, достойный лучших номеров мирового иллюзиона: засунул живого человека в ящик, получил четыре тысячи на глазную хирургию, закрыл крышку, крикнул «Пантелия!» — и зал аплодирует.
Кустурица описывает всё это с яростью, какая бывает только у тех, кто любил. Тут не критическая обида и не мемуарный холодок — тут бешенство брошенного мужа, который через двадцать лет после развода помнит цвет обоев в первой квартире. Ненавидит и не может оторваться. Проклинает и продолжает писать. Страница за страницей — а один процент Авдо Сидрана всё не заканчивается.
Доктор ставит диагноз по фотографии
Отдельную программу в этом обозрении составляет парад западных интеллектуалов, слетавшихся на балканскую трагедию, как чайки на рыболовецкий траулер: не ловить рыбу, а хватать куски, пока рыбаки заняты штормом.
Первый номер — философ Ален Финкелькраут, написавший разгромную рецензию на «Андерграунд» в газете Le Monde, не посмотрев фильма. Когда указали на это досадное обстоятельство, философ поупирался, но всё же сходил в кинотеатр. Вышел и сказал: «Я был прав с самого начала. Отвечаю за каждое слово, написанное до просмотра». Чистый Мольер. Доктор ставит диагноз по фотографии из паспорта, а когда пациент является живой — хлопает по анализам: «Тем хуже для пациента». Кустурица замечает, что лучше бы философ так и не посмотрел фильм — хотя бы осталась интрига.
Второй номер — Бернар-Анри Леви, гигант философской мысли и обладатель вечно расстёгнутой рубашки. Кустурица посвящает ему главу притворного восхищения, где каждый комплимент — отравленная конфета в золотой обёртке. BHL стал другом осаждённого Сараева, получил почётное звание в Академии, выбрал себе стул в кафе «Шеталиште» — и между двумя ужинами в дорогих парижских ресторанах доснимал документальный фильм о страданиях города. Мчался на окраину Парижа, инсценировал бетонную стену, произносил в камеру грустные слова и возвращался к спагетти с трюфелями. Зрители были уверены, что философ стоит под снарядами. Философ стоял под софитами, но разницу заметили только софиты.
Последним выходит словенец Жижек, объявивший фильм «самым серьёзным преступлением в истории кинематографа»: балканцы показаны так, будто только «пьют, жрут, пляшут, убивают и так по кругу». Обвинение от представителя школы, высшей точкой которой были труды Эдварда Карделя. Маркес тем временем включил тот же фильм в список любимых и сравнил режиссёра с Данте, но Маркес не был философом, а против философов бессильны даже нобелевские лауреаты.
Именно здесь, загнанный в угол, Кустурица выдаёт лучшую главу — притчу о клинике, где просит превратить его в медведя. Сербского, уточняет, потому что в боснийские не примут, а в хорватские и подавно. Врач слушает терпеливо, но когда пациент признаётся, что боится быть убитым, освежёванным и подаренным Леви ковриком перед камином — а там вечно сидит жена философа и рассуждает о Канте, — даже врач просит прекратить «философское дерьмо». Это слово, признаётся Кустурица, подействовало успокаивающе — после трёхсот страниц философов оно и на читателя действует не хуже.
Дымоход диктует, болты командуют
А теперь — самое обидное. Потому что внутри этого свадебного завала, под грудой колонок про Сороса и обломками рассуждений о Зиновьеве, лежат куски прозы, за которые любой прозаик отдал бы правую руку, левую почку и весь свой тираж.
Расим из Лопара. Шахтёр-мусульманин, которого четники выбрали из группы, связали и подковали. Кустурица встречает его в аэропорту Амстердама — бледное лицо, растерянные мягкие глаза: «За что, Эмир?» Четыре страницы, после которых все политические и исторические рассуждения книги рассыпаются в труху, потому что вот он, весь ужас войны в одном взгляде, в одном вопросе, без единой ссылки на Бжезинского.
Обезьяна Чарли. Немецкий самец, играющий роль Сони в «Андерграунде», получает две с половиной тысячи марок в неделю — на пятьсот больше, чем Мики Манойлович. Однажды ускользает от охраны, сжирает реквизит свадебной сцены, устрашает охранника ритуальным танцем, врывается в бар, открывает холодильник и напивается до невменяемости. Съёмки сорваны. Кустурица в восторге: «Господи, я просто обожаю такие ситуации». Вот это — проза, пойманная голыми руками. Ради этого стоило открывать книгу.
Марадона на стадионе «Црвена Звезда», показывающий, как забил гол двадцать лет назад: «Здесь принял передачу, сделал финт, снова повёл, подцепил мяч — и ударил». И тут же, проезжая по Белграду, высовывается из окна: «Привет, я Диего! Они меня знают — я у себя дома!» На следующий день мать Кустурицы умирает — Марадона был последним из друзей, кто с ней говорил. Три строчки, от которых сжимается горло. Госдепартамент не потребовался.
И наконец — Мичо, который ночью, в темноте, ставит жестяного петушка-флюгера на дымоход и путает все стороны света. Север оказывается на западе, юг на востоке. «Дымоход диктует, при чём тут стороны света, когда командуют болты!» Вот она, вся книга Кустурицы в одной фразе — а компас, структура и композиция остались валяться у подножия дымохода. Кухня выдаёт роскошный соус — и тут же заливает его кетчупом из тюбика с надписью «Геополитика». Каждый из этих кусков стоит десяти глав про Фейсбук, двадцати — про ракету «Сатана» и всех стихотворных вставок, от которых хочется не в библиотеку, а в травмпункт.
Занавес не закрывается
В фильме «Андерграунд» есть сцена свадьбы, где одновременно играет оркестр, едет танк через стену, горит дом, стреляет жених, рыдает невеста, обезьяна качается на люстре и рождается ребёнок. Зритель не понимает, праздник это или катастрофа, смеяться или звонить в пожарную, — и именно в этом непонимании рождается гениальность. Кустурица-режиссёр знал секрет: хаос на экране работает, только если за камерой стоит режиссёр с абсолютным чувством ритма, монтажа и меры.
Потом он сел писать книгу — и устроил ровно такую же свадьбу. Оркестр играет, танк едет, обезьяна пьяная, Сидран требует денег на катаракту, Финкелькраут рецензирует не глядя, Марадона забивает гол, Леви ест трюфели, Мичо путает стороны света, а посреди всего этого — человек, потерявший родной город, вычеркнутый из списка граждан, у которого украли квартиру, отца и мост, — сидит на миллионе знаков собственного текста и спрашивает: «Оно мне надо?»
Только на этот раз за камерой никого. Монтажёр не пришёл. Режиссёр и актёр — одно лицо, а это, как известно любому артисту погорелого театра, верный путь к пожару. В кино Кустурица из ста часов собирал два часа шедевра. В литературе он отдал в печать все сто — и ещё досыпал сверху колонок из белградских еженедельников, не зная, когда остановиться, — сыпал и сыпал, пока от блюда не осталась одна приправа.
«Оно мне надо?» — спрашивает Кустурица на первой странице. После 980 000 знаков, прочитанных нами от первого лифтёра до последнего петушка, мы наконец знаем ответ. Надо было. Но не всё. И не в таком количестве. И желательно без Бжезинского.
Занавес. Хотя нет. В этой книге занавес не предусмотрен конструкцией.
