Шорт-лист «Большой книги» — это такое место, куда обычно приходят в пиджаке, с портфелем и лицом человека, который двадцать лет страдал за русскую прозу, получил инсульт от Толстого, развёлся из-за Чехова и наконец дорос до финала. А тут вваливается Коля с книгой «Всклянь». Не Николай Николаевич, не Н. А. Андреев-младший, а просто Коля — креативный директор из Краснодара, тот самый парень, который когда-то зазвал Илона Маска в кубанскую степь, а теперь решил зазвать российского читателя в подвал, где воняет формалином и капает с потолка.
Дебют. Первая книга в жизни. Пять лет кропотливого труда. Как мы уже говорили роман называется «Всклянь» — что по-русски означает «до краёв», и, чтобы вы сразу понимали масштаб угощения, края эти набиты не вареньем и не мёдом, а пятнадцатью аккуратно выпотрошенными человеческими судьбами, каждая из которых воняет кровью, перегаром, мочой и жжёным линолеумом. Пятьсот страниц подряд автор потрошит своих героев — фетишистов, шизофреников, маньяков, продажных ментов, душителей и просто несчастных людей, которым не повезло родиться между Тулой и Рязанью, — потрошит с таким сладострастием, с такой хирургической нежностью, что экспертный совет во главе с Аствацатуровым уронил салфетки в тарелки и единогласно постановил: мясо свежее, подача божественная, несите в финал. То, что на тарелке лежит не стейк, а содержимое чьего-то желудка, жюри, видимо, решило обсудить позже — после десерта и рюмочки коньяка за мировую скорбь.
Пусти рекламщика в секционную
Коля Андреев — человек рекламы. Креативный директор краснодарского агентства Ruport, и если вам это название ни о чём не говорит, то вот вам визитная карточка: именно этот человек уговорил Илона Маска приехать в Краснодар. Маск, видимо, тоже не знал, на что подписывается, но приехал — потому что хороший рекламщик продаст билет куда угодно, хоть на Марс, хоть в Краснодар, хоть в преисподнюю. Пятнадцать лет Коля продавал клиентам эмоции: радость от йогурта, счастье от ипотеки, слёзы умиления от нового тарифа на мобильную связь. И в какой-то момент, видимо, понял, что пора повышать градус — и вместо тарифного плана предложить публике полный тариф человеческого страдания. Безлимитный такой тариф, без ограничений по трафику крови, гноя и спермы.
Пять лет Коля варил этот бульон. Пять лет ходил на работу, рисовал презентации, запускал рекламные кампании — а по вечерам, как доктор Джекил, запирался с ноутбуком и строгал свою кунсткамеру, свой музей анатомического ужаса, свой выставочный павильон «Нутро человеческое: вход свободный, выход — через рвоту». Родился и вырос в Рязани, и Рязань он знает так, как мясник знает тушу: куда ткнуть ножом, чтобы брызнуло, где хрящ, где жилка, где тот самый мягкий кусок, от которого покупатель ахнет и потянется за кошельком. Собственно, в рекламе это называется «инсайт»: найди боль клиента и дави на неё. Коля нашёл — и давит двести сорок страниц подряд, без остановки, без перекура, без единого момента, когда читателю разрешают выдохнуть и сходить за чаем. Бриф выполнен: эмоция вызвана. Какая — это уже детали.
Экскурсия по прозекторской: зажмите носы, откройте рты
А теперь, граждане, наденьте бахилы, натяните перчатки и постарайтесь не завтракать — мы заходим в прозекторскую Коли Андреева, где пятнадцать столов, и на каждом что-нибудь лежит такое, от чего хочется немедленно позвонить маме и спросить, за что она привела тебя в этот мир.
Стол первый. Мальчик Диомид из Тулы — с головой размером с арбуз и именем, от которого даже паспортный стол вздрогнул. Мать — кукольный режиссёр, которая пьёт так, что куклы на спектакле трезвее, чем она на репетиции. Однажды утром выходит на улицу босиком, в халате, бормочет на неизвестном языке и уходит навсегда. Мальчик ищет отца — отец мёртв. Мальчик переезжает к деду с бабкой — те его запирают на ночь в комнате на замок. Потому что любят.
Стол второй. Девочка Кристина из Рязани подслушивает сплетни в кафе через щель в стене. Хобби невинное, пока за столиком не усаживаются два мужика с водкой и обсуждают, что удерживают похищенную школьницу в квартире. Кристина ловит каждое слово, её обнаруживают, волокут в ту самую квартиру, один убивает другого, потом стреляет себе в голову, а перед этим суёт девочке в карман салфетку с отрезанным пальцем. С колечком. Кристина выходит на улицу и глохнет навсегда. Занавес, аплодисменты, блевотные пакеты — под каждым креслом.
Стол третий, самый длинный, потому что на нём лежит мент Максим, который не помещается ни в одну главу и расползается по всему роману, как масляное пятно по скатерти. Коррумпированный, жестокий, со шрамом на лице, полученным в детстве, когда убирал за отцом блевотину и упал мордой на ведро. Этот персонаж избивает подозреваемых, использует парализованного ребёнка как приманку для педофилов, вымогает у продавщицы юбку дольче-габбана и заманивает влюблённую в него коллегу на фальшивое свидание. Человек-чума, и Андреев тащит его через все двести сорок страниц с такой гордостью, как будто вывел новую породу бешеной собаки.
Стол четвёртый: девушка с раздвоением личности — одна половина спасает бездомных котиков, другая поджигает ветеринара утюгом. Стол пятый: парень с фетишем — режет подружке кожу бритвенным лезвием и слизывает кровь, потому что на вкус она как «солёная карамель с шоколадным трюфелем», и нет, это не рецепт из кулинарного блога, это, блин, любовная сцена. Стол шестой: шизофреник, который работает маляром, видит в трещинах стен голодных тварей, кормит их шапками и шарфами убитых прохожих и втыкает ручку в шею менту из стола номер три. Стол седьмой: мать того самого мальчика из первого стола, которая оказывается бездомной воровкой в Рязани и по ночам залезает в чужие квартиры в шерстяных носочках, пока жильцы спят. Погибает под КамАЗом.
И так далее, и так далее, и так далее — пятнадцать столов, ни одной чистой простыни, ни одного живого, ни одного счастливого, ни одного, кто выйдет из этой книги и скажет: знаете, а утро было хорошим. Утро у Андреева не бывает хорошим. У Андреева утро пахнет перегаром, гнилым деревом и чьей-то несбывшейся жизнью.
Руки золотые, а в руках — кишки
И вот тут надо остановиться, снять перчатки, протереть очки и сказать честно: мужик умеет резать. Нет, правда. Если отвлечься от того, что именно лежит на столе, и посмотреть на руки — руки у Коли Андреева золотые. Такие руки в хирургии называют «божий дар», а в мясницкой — «у Петровича опять очередь до обеда».
Архитектура романа — это паутина, в которой каждая нитка ведёт к другой, каждый персонаж цепляется за соседнего через предмет, через место, через кровное родство или случайную встречу на рязанском тротуаре. Чёрная блестящая юбка дольче-габбана — обратите внимание, одна и та же юбка — появляется в первой главе на похищенной девочке, кочует в полицейский шкаф с вещдоками, потом её вымогает мент у инстаграм-продавщицы, а в финале её надевает пьяная лейтенантша, собираясь на свидание, которое окажется ловушкой. Юбка проходит через весь роман, как нитка через бусины, — и это не фокус, это настоящее инженерное мышление, от которого хочется встать и похлопать, если бы руки не были в крови по локоть.
Каждая глава написана в своём жанре, и ни одна не повторяет предыдущую: тут тебе нуар, тут семейная драма в трёх голосах, тут целая глава из одних телефонных звонков и переписок, тут поток сознания шизофреника, от которого у нормального человека начинает подёргиваться веко. Рязань под пером Андреева превращается в такое мифологическое пространство, где все всех знают, все друг другу должны и никому не выбраться, — русская Йокнапатофа на триста тысяч жителей, с троллейбусами вместо фолкнеровских повозок и КамАЗом вместо судьбы. Нож у мясника — загляденье. Разделочный стол — из нержавейки. Фартук — накрахмален. Вопросов к технике — ноль. Вопрос только один: а кормить-то когда будем?
От чего умер пациент? - А вам зачем?
А теперь представьте: пришли вы к врачу, он вас раздел, ощупал, обстучал, рентген сделал в трёх проекциях, кровь взял из всех мест, откуда можно и нельзя, колоноскопию провёл, в ухо заглянул с фонариком — три часа вы лежали голый под лампой, и наконец спрашиваете: «Доктор, ну что у меня?» А доктор снимает перчатки, выбрасывает их в ведро и говорит: «Не, ну интересное нутро у вас, конечно. Красивенько так. Ладно, следующий!»
Вот это и есть роман «Всклянь». Вскрыл, полюбовался, позвал коллег посмотреть, сфоткал для инстаграма — и ушёл. Диагноз? Какой диагноз? Коля не за этим пришёл. Коля пришёл показать нутро. Само нутро, без объяснений, без вопросов, без этого вашего «к чему всё это было». На Земле живёт восемь миллиардов человек, и у каждого внутри — персональный чемодан дерьма. Ну раскрыл ты пятнадцать чемоданов. В одном — маньяк. В другом — фетишист. В третьем — продажный мент. Шестнадцатый будет с другим дерьмом, семнадцатый — с третьим. Можно так до пенсии: открыл чемодан, ахнул, закрыл, открыл следующий. Это не роман, это багажная лента в аэропорту Шереметьево — чемоданы едут и едут, а ты стоишь и таращишься, ждёшь свой, и все не твой, и все чужие, и всё одинаково тоскливо.
Достоевский тоже лазил людям в требуху. Но Достоевский, пока ковырялся там в кишках Раскольникова, хотя бы спрашивал: «Братец, а тебе-то каково? А есть ли Бог? А может ли человек после такого жить?» Достоевский из каждого трупа вытаскивал вопрос, от которого читателю потом три ночи не спать. А Коля из трупа вытаскивает — следующий труп. Как фокусник из шляпы: кролик, ещё кролик, ещё кролик, — только вместо кроликов мертвецы, и шляпа пахнет не опилками, а моргом.
И ещё одна засада: двести сорок страниц книга орёт на одной громкости. Представьте соседа, который в шесть утра включает перфоратор и сверлит до полуночи. Первый час вы злитесь. Второй — ненавидите. Третий — привыкаете. К пятому часу вы уже спите под это сверление, и вам даже снится что-то мирное. Вот так и Андреев: к середине романа его ужасы перестают быть ужасными, его кровь перестаёт быть кровавой, его трупы становятся мебелью. Шекспир между убийствами ставил на сцену клоунов — чтобы зритель отдышался и снова мог бояться. А Коля клоунов не завёз. У Коли на арене — сплошные тигры, и все голодные, и все кусают. К третьему акту зритель спит, а тигры грызут пустые кресла.
Шорт-лист как братская могила
Но самое весёлое — это компания, в которую Коля попал. Шорт-лист «Большой книги» двадцать шестого года — это, граждане, не финал литературной премии, это коммунальная кухня в аду, где за одним столом сидят люди, которые при жизни друг друга терпеть не могли, а после смерти вынуждены делить конфорку.
Вот Маргарита Симоньян — заехала в лонг-лист задним числом, как «Мерседес» на встречку: все уже проехали, огласили, разошлись, а тут — бип-бип — «а меня забыли!». Директор премии назвала это «крайне неприятной ошибкой». Крайне. Неприятной. Ошибкой. Как будто речь о пролитом кофе, а не о том, что в финал литературной премии доложили человека, как колбасу в чужую тележку в «Пятёрочке». Вот Прилепин с «Тумой». Вот Шаргунов с «Поповичем». Вот Елизаров, который после «Библиотекаря» может выпустить хоть телефонный справочник — всё равно возьмут.
И вот между этими людоедами, каждый из которых проглотил не одного дебютанта на завтрак, стоит наш Коля. С чемоданчиком. С пятнадцатью баночками. Рекламщик среди писателей, практикант в анатомичке среди профессоров. Режет, надо сказать, аккуратнее всех — ни одного лишнего движения, ни одной кривой линии. Только профессора режут, чтобы вылечить. Или хотя бы чтобы понять, от чего пациент загнулся. А практикант режет, потому что дали скальпель и сказали: «Давай, Коля, покажи, чему научился».
Четыреста шестьдесят пять произведений подали на конкурс. Четыреста пятьдесят пять отсеяли. А мешок с кишками — пропустили. То ли мешок действительно хорош, то ли у тех, кто пропускал, профессиональная деформация: насмотрелись на Симоньян с Прилепиным — и чемодан с расчленёнкой показался свежей струёй.
Акта вскрытия недостаточно
И вот стоишь ты перед этим чемоданом, и надо что-то сказать, и хочется быть справедливым, потому что Коля Андреев — не шарлатан. Не графоман, который нацарапал триста страниц левой ногой и послал в «Большую книгу» на удачу. Не конъюнктурщик, который вычитал в методичке «Как написать бестселлер за 30 дней», что надо побольше крови и секса. Коля — настоящий. Пять лет мужик строил эту машину, каждую гайку протягивал, каждый шов проваривал, каждую деталь подгонял с точностью до микрона. Машина работает. Машина едет. Мотор не стучит, руль не люфтит, подвеска мягкая, кожаный салон, музыка играет. Одна беда: машина эта — катафалк. И едет она только в одном направлении — на кладбище.
Можно, конечно, похвалить катафалк за плавность хода. Можно восхититься полировкой кузова. Можно даже дать ему приз на автосалоне. Но жить в катафалке нельзя. Ездить на нём за хлебом — странно. Возить в нём детей в школу — как-то не принято. Катафалк создан для одного рейса, и этот рейс всегда последний.
Литература — не реклама. В рекламе достаточно вызвать эмоцию: ужаснуть, рассмешить, напугать, растрогать — и клиент побежал за кошельком. В литературе мало вызвать — надо знать, зачем ты вызвал. Зачем ты посадил читателя в этот катафалк, зачем повёз его по рязанским ухабам мимо пятнадцати моргов, зачем заставил нюхать формалин восемь часов подряд? Что он должен понять, когда выйдет? Что люди — дрянь? Знал без тебя. Что мир жесток? Спасибо, газеты читаем. Что у каждого внутри — ад? А ты, Коля, заглядывал в зеркало?
«Всклянь» — до краёв. Но до краёв — чем? Вот акт вскрытия, подписан, печать стоит, тело можно забирать. Причина смерти — не установлена. Графа пустая. И в этой пустой графе — весь Коля Андреев: блестящий мастер, который разучился задавать вопросы. Или ещё не научился.
