Нормальный хоррор начинается со скрипа двери. Ленивый — с кладбища в тумане и вороны на кресте. А лучший русский хоррор этой осени начинается с объявления о вакансии, и я снимаю шляпу: до такого не додумался даже Стивен Кинг, которому, видимо, ни разу не приходилось искать работу в райцентре.
Алексей Небоходов — писатель, журналист и медиаменеджер, у которого на Литрес 120 книг (да-да, сто двадцать, я тоже перечитал), — селит нас в городок Недописецк. Там «кассиру платят двадцать восемь тысяч, и то с задержкой». И вот в местном паблике всплывает: требуется няня, сто пятьдесят тысяч в месяц, жильё, интим с работодателем обязателен. Город смотрит на это, цитирую, «как на явление Христа народу». Ещё бы. Мелкий шрифт в Недописецке никого не пугает. Пугает крупный: шестизначная цифра, которую здесь видели только на ценнике чужой машины.
Городок, где зарплату ждут, как электричку зимой, читает объявление, протирает очки, перечитывает и крестится. Экзорцист не нужен: местный ад давно оформлен в расчётной ведомости.
Предупреждаю сразу: не путайте это с сатирой. Автор сам разжевал: «Вы видите сатиру — я вижу хронику». Я поверил ему с первой страницы, потому что такие городки видел из окна поезда. Тётя Маша из Саратова поверит со второй строчки и пойдёт проверять, сколько платят на её кассе.
Книга пугает экономикой раньше, чем мистикой. Суккубы ещё в гримёрке, а у читателя уже холодеют руки от арифметики.
Двести семнадцать рублей и одна подпись с хвостиком
Для тех, кто книгу не открывал, — по-человечески. Аня Савельева, двадцатилетняя выпускница интерната, сидит в Недописецке с 217 рублями и телефоном, у которого умер угол экрана. С таким капиталом в столице не купишь даже обиду. Она находит вакансию няни и едет в загородный дом к Ефгарфу Калистратовичу. Это хозяин, работодатель и человек, у которого на каждый вздох заведена графа. Вместе с ней работу получает Лиза, вторая соискательница: ироничная, бывалая, говорит так, будто выносит приговор.
Дом, разумеется, с придурью. Снаружи семь окон, внутри девять, и БТИ бы от такого запило. Хозяина не отражают зеркала: видимо, даже стекло не хочет с ним связываться. Детские готовы, ночник-заяц горит, как дежурная лампочка в пустом роддоме. А детей нет. Ни одного. Заяц светит в пустоту и, похоже, получает за это ставку.
Откуда их возьмут, выясняется быстро: детей «няня родит сама: пункт седьмой договора, мелкий шрифт». Тут я хохотал так, что сосед постучал по батарее. Лиза клянётся, что ничего не подписывала. Достают бумагу, а подпись её, «с хвостиком у последней буквы». Родная, фирменная, как почерк на собственной объяснительной. Хоть сейчас в рамку и на доску почёта.
Дьявол у Небоходова прячется не в деталях, это для дилетантов. Он сидит в приложении к договору, между реквизитами и печатью, и обходится без пентаграмм и крови на пергаменте: хватает хорошего кадровика и аккуратного юриста. Мефистофель до сих пор торгуется за душу. Ефгарф Калистратович просто кладёт ручку рядом с бумагой. Фауст удавился бы от зависти к такому документообороту.
И тут же, без перехода, нож под ребро. Почему Аня садится в машину и молчит? Ответ у автора такой, что смех застревает в горле: «Интернат научил её главному навыку бедных: входить туда, куда пускают, не спрашивая, почему пускают именно её». Больше о мотивации ни слова, и больше не надо. Героиню после этого понимаешь, и понимать её страшнее, чем было бы жалеть.
Платишь за такую завязку чем-то посерьёзнее рублей. И подпись под этим, учтите, тоже ваша, с хвостиком.
Злодей, у которого всё сходится в графах
О хозяине отдельно. Злодеев с горящими глазами и слюной на клыках я навидался столько, что могу открывать приют для списанных вампиров. Ефгарф Калистратович из другой породы: не рычит, не хохочет в грозу, не облизывается. Он заполняет. Того, кто орёт, можно перекричать. Человека с папкой не перекричит никто, проверено в каждом собесе.
Дальше собеседование. Девушка стоит перед хозяином, у того анкета, а в анкете графа: «отношение к боли — терпимое, среднее, низкое?». Галочку поставьте, пожалуйста, разборчиво. Чужие руки у Ани в памяти не остаются, остаётся ворс ковра под ступнями. Камера уходит вниз, на ковёр, и читатель сам понимает то, на что героиня отказалась смотреть. Никакого смакования, никаких подробностей для любителей. Только ворс. И мурашки от него крупнее, чем от подвала с цепями.
Через полгода обе няни объявляют за завтраком, что беременны. Другой злодей громыхнул бы посудой и воздел руки к люстре. Ефгарф дочитывает абзац газеты. Дочитывает, понимаете? Складывает лист вдвое, потом ещё вдвое и кивает, «как принимают отчёт о доставке». Курьер привёз, подпись получена, следующий. Над этим кивком я ёжился трижды, как у окошка, где тебе сейчас скажут, что справка не та.
Ночи в этом доме тоже обходятся без визга. Из-за двери не доносится ни звука, и автор объясняет почему: «Крик означал бы, что за дверью идёт борьба. Тишина говорила, что там идёт работа». Работа! Как в бухгалтерии в конце квартала. После такого никакая кровища уже не нужна. С Аней он бережен, как садовник с рассадой, с Лизой — палач, но палач с бинтом и графиком заживления синяков.
Мне его, признаться, даже жаль. Такой талант к ровной подписи и графикам ему бы на квартальную отчётность в «Газпром», там бы его на руках носили. А он растрачивает себя на готику в провинции. Спасибо, что растратил: лучшего злодея этой осени я не встречал.
Люди, которых не списали по описи
В этом доме всех взвешивают и сверяют, а люди упрямо не влезают в графы. Это пострашнее девяти окон вместо семи.
Взвешивает здесь Марфа Тихоновна, экономка, которая обслуживает дом, а не людей. На новых нянь она смотрит, «как смотрят на привезённую мебель, сличая её с накладной». Комод приехал, ножки целы, царапину в акт. Позже она будет взвешивать младенцев на кухонных весах с гирьками, на которых бабушка мерила муку для пирожков. Я свои весы после этого убрал в шкаф. На всякий случай.
А против накладной стоят живые. Утро после первых ночей, кухня. Аня осторожно говорит: «Он очень аккуратный». Лиза отвечает: «У меня, видимо, другое ТЗ». Офисный жаргон брошен как окурок, и разница их ночей сводится к двум буквам. Потом вместо рассказа о боли звучит одно слово: «Кипит». Чайник? Или не чайник? Автор не поясняет, и правильно: кто не понял, тому и тридцать страниц не помогут.
Майор Новописецкий, местный следователь старой закалки, с девяностых ведёт записи в общих тетрадях. Планшет он отодвигает, как остывающий чай, и пишет в клетку: «Три девки. Одни зубы». Сериальный сыщик выдал бы тут монолог на две серии под виолончель. Майор уже перевернул страницу.
С журналисткой Мариной автор обходится так же коротко: «Горе Марина умела упаковать в девяносто секунд, и жестокости в этом не было. Была эффективность, которая со стороны от жестокости не отличается». Половина телецеха сейчас узнала себя и обиделась.
А подо всем этим тикает счёт: 217 рублей, окна, шаги по коридору, капли за батареей, каша на восемь ложек. Аня считает, чтобы не думать. Через сотню страниц ловишь себя на том, что считаешь вместе с ней. Это пульс книги, и он учащается.
Табличек «здесь герой страдает» Небоходов не вешает: даёт человеку жест и отходит в сторону. Конвейер разжевал бы каждому персонажу биографию на три страницы. Редкая нынче вежливость к читателю, почти неприличная.
Город, который всё недо-
Недописецк стоит отдельной таблички на въезде. Это самый точный портрет русской провинции со времён города Глупова. Только Салтыков-Щедрин орал с кафедры, а Небоходов говорит вполголоса, как сосед по очереди в МФЦ.
Хотите школу? Пожалуйста: «Пионеров в городе не водилось уже лет тридцать, но школа хранила им верность, как вдова, которой пенсию платят только по фамилии давно усопшего супруга». На этой фразе я отложил телефон и минуту смотрел в стену. Тут вся история страны, и ни одного митинга.
Хотите медицину? Вот недостроенная поликлиника: «Лечить в этом здании так и не начали, зато запирать научились на совесть». Это, граждане, и есть региональная стратегия развития здравоохранения, изложенная честнее губернаторского отчёта.
А у моста стоят конусы, те самые, оранжевые, бессмертные. Автор хоронит их одной строкой: «Ничего долговечнее временных мер в Недописецке так и не построили и вряд ли построят». Пирамиды Гизы, подвиньтесь: у нас тут вечность из пластика.
Самая злая сцена города — траурное собрание в школе. Горе там настоящее, и смеяться над ним Небоходов не даёт. Смеётся он над директором, у которого язык давно сдан в архив: «Он не сказал «убийство», сказал «трагическое происшествие». Не сказал «маньяк», сказал «лицо, причастность которого устанавливается следствием»». Человек стоит перед двумя пустыми стульями и говорит протоколом. Рядом психолог с дрожащей стопкой методичек — единственная живая дрожь в зале. Страшнее упыря, честное слово.
Формулу я бы вешал в каждой районной администрации над входом: «всё правильно, только всего немного «недо»». Город, где всё сделано процентов на восемьдесят, у многих значится в прописке.
Сатира у Небоходова не живёт в отдельной резервации. Она врезана прямо в самые чёрные главы, между подвалом и кровью, и не даёт мраку слипнуться в серую кашу. Без Недописецка это был бы просто ужастик. С ним — диагноз.
Утюг, который всегда включён
Как и положено на юбилее, немного поиздеваемся над именинником. С любовью, но поиздеваемся. Без этого какой же праздник.
Небоходов не может закончить абзац без афоризма. Так некоторые не могут выйти из дома, не проверив утюг: дёрнул ручку, вернулся, потрогал. Только у него утюг каждый раз действительно включён. «Совесть вообще охотно берёт мелкими купюрами, если крупных не предвидится» — ну скажите, кто бы удержался? Я бы такое вышил крестиком. Беда в том, что к середине книги кода превращается в нервный тик. Наблюдение не имеет права умереть без сентенции, его обязательно провожают с оркестром. Читаешь и ждёшь последней фразы, как чиха. И она приходит. И, зараза, опять смешная.
Шпилька вторая. В доме, где бухгалтерия всегда сходится, сроки беременности считает явно другой бухгалтер — приходящий, по совместительству, без калькулятора. Сезоны с обещанным «полугодом» не дружат, январь наступает когда хочет. Ребёнок, судя по всему, растёт по местному времени Марфы Тихоновны, а календарь висит для красоты. Ефгарф Калистратович за такой отчёт уволил бы без выходного пособия. А читатель не уволит: он в этот момент слишком занят тем, что боится.
Шпилька третья, и тут у меня самого дрожат руки. Семнадцатое, двадцать второе и тридцать первое октября — три романа за две недели. Плюс те самые сто двадцать книг на Литрес. У иных за две недели в ЖЭКе справку не выдадут, а тут полное собрание сочинений с доставкой. Я за это время прочитал меньше, чем он написал. Сам Небоходов объясняет: «Писатель — это не чиновник с пятилеткой. У него не планы, а приступы». Понимаю. Принимаю. Но если это приступ — врачей, пожалуйста, вызывайте пореже.
Потому что после «Синкуба» и «Суккуба революции» линия о суккубах наконец добралась до вершины, и вершина эта — «Ночные няни». Самая холодная, злая и выверенная книга линии; даже приступ в ней оформлен по всем правилам документооборота.
Акт приёмки работ
Приговор подписываю сам, крупно, без хвостика и без мелкого шрифта.
«Ночные няни» — хоррор из канцелярских скрепок. Кровь в книге есть, но пугает другое: тихий щелчок дырокола, после которого человек становится единицей хранения. Хватает одного кивка над сложенной вчетверо газетой. Ни грома, ни крика, а у меня мурашки строем, по описи. Визжать умеет любой школьник с фонариком под подбородком. Заставить взрослого читателя похолодеть от слова «накладная» — уже ремесло, и у Небоходова оно доведено до злой ювелирки. Вы будете бояться бланков. Я теперь боюсь.
Среди всех этих актов и накладных есть фраза, ради которой книгу надо защищать от ленивых рецензентов. Аня рожает, и автор пишет: «Впервые за долгое время чья-то рука была протянута ей, а не к ней». Один предлог, и в нём вся жизнь интернатской девочки, которую с детства только хватали, ставили и оформляли. И достоинство, которое не продаётся даже по пункту седьмому.
Сам Небоходов как-то сказал: «любой мистический кошмар заканчивается на рассвете, а бытовой ад продолжается». Это и есть ключ от всех девяти окон этого дома. Нечисть уходит с первыми петухами, а Недописецк с кассой на двадцать восемь тысяч остаётся на месте. И он страшнее, потому что ему не нужно затемнение.
О второй половине молчу, как Марфа Тихоновна со сложенными руками. Скажу только, что роман сменит жанр и уедет из Недописецка туда, куда аннотация лишь подмигивает. Подмигивает так, что у меня задёргался глаз. Проверьте сами.
Для тех, кто уже тянется к кошельку: Литрес, 31 октября 2026 года, самиздат, без серии, 340 страниц, 18+. Около 2,84 доллара на международной витрине — за такие деньги в Недописецке даже фонарь «через один» не починят. Форматы fb2, epub, pdf и txt, на любой вкус и любую бессонницу.
Если коротко о минусах: хронология местами расползается, а ироничные коды к середине книги начинают частить.
Остальное — подписано, заверено, принято в пользование.
Только мелкий шрифт на этот раз читайте до конца.
