В любом заведении, где ещё осталась хоть капля совести, действует железное правило, известное даже уборщице: то, что смахнули с разделочной доски в ведро, обратно на тарелку не возвращается ни за какие деньги и ни под каким соусом. В российском стриминге это правило переписали набело, отпечатали на глянце и повесили в рамочке над кассой.
Здесь ведро торжественно вносят в зал, ставят под софит, поворачивают к публике самым фотогеничным боком, и метрдотель с лицом человека, вручающего боевой орден, объявляет: расширенная режиссёрская версия. Оркестр играет туш, зал бьёт в ладоши, официанты выстраиваются шеренгой вдоль стены, и ни одна живая душа не интересуется, отчего у бонусного блюда такой характерный аромат позавчерашнего монтажа.
Второго августа в «КИОН» и Premier выложили сразу все шесть серий «Алисы в Стране Чудес. Безумные приключения» — то самое ведро, аккуратно разлитое по шести пиалам и поданное как дегустационный сет от шефа. За плиту встал Юрий Хмельницкий, в прошлой кулинарной жизни изготовивший «Лёд 3», а исходное блюдо, полнометражная «Алиса» двадцать пятого года, успело собрать в прокате миллиард двести девяносто пять миллионов рублей, то есть накормить кассу до отвала и отвалиться от неё с довольной отрыжкой. Теперь тот же самый обед предлагают доесть повторно, только медленнее, вдумчивее и под дополнительные музыкальные номера, которые в прошлый раз не поместились в тарелку.
Это уже не кино и даже не сериал. Это общепит с философией, и главная заповедь здесь высечена на кухонном кафеле: заплативший однажды заплатит и дважды, надо только вовремя пригасить свет и заиграть.
Одна курица на всю неделю
Механика тут даже не прозрачная, она бесстыдная, как ценник на новогоднем мандарине в привокзальном ларьке. Взяли готовый фильм, распустили его на нитки, вплели обратно всё, что режиссёр в своё время собственноручно выкинул за ненадобностью, и растянули полуторачасовое кино на шесть эпизодов по законам той самой домашней арифметики, которой у нас владеет каждая хозяйка: сегодня из курицы жаркое, завтра из неё же суп, послезавтра пирожки с непонятно чем, в четверг холодец, а в пятницу мутный бульон с плавающей шелухой и торжественным объяснением, что бабушка так делала и все выжили.
И ведь подают это не как распродажу остатков перед закрытием смены, не как честную уценку, а как жест, как щедрость, как акт культурного дарения обездоленному народу. Невошедшие фрагменты! Дополнительные музыкальные номера! Усиленная зрелищность и повышенная эмоциональная насыщенность повествования! Вслушайтесь в этот язык, товарищи, это же язык накладной, это меню, написанное тем же самым почерком, которым в подсобке выводят «салат столичный, порция, вчерашний».
Человек вырезал из фильма сорок минут ровно потому, что с этими сорока минутами фильм не дышал, не двигался и проваливался, как тесто в холодной духовке. Теперь эти же сорок минут он вносит обратно на подносе, накрытом серебряным колпаком, снимает колпак под барабанную дробь и стоит, ожидая оваций за душевную широту. Это как если бы портной вернул вам обрезки от ваших же брюк, разложил их на прилавке веером и назвал капсульной коллекцией сезона. Это как если бы сантехник принёс из подвала ваш старый смеситель, протёр его тряпкой и выставил счёт за реставрацию. Разница только в том, что портного вы бы послали, а сюда пришли добровольно и заплатили за подписку вперёд.
Отдельного восхищения заслуживает решение выложить все шесть серий одним залпом, не растягивая по неделям. Логика тут кухонная и оттого безупречная: пока гость не очнулся и не начал сличать тарелки, надо успеть поставить перед ним все шесть, забрать деньги и увести оркестр в подсобку.
Доплата за право узнать, что внутри котлеты
Но настоящий гвоздь программы, тот самый номер, ради которого зажигают всю люстру, — это торжественное обещание раскрыть тайны. Нам, оказывается, наконец объяснят, какую роль во всей этой истории сыграл Чеширский Кот и был ли сон сном. Господа хорошие, вы это серьёзно.
Полтора века назад один скромный оксфордский преподаватель математики уже ответил на оба вопроса, ответил исчерпывающе, ответил внятно, ответил один раз и навсегда, и денег за ответ не взял ни копейки, потому что тогда ещё не додумались брать деньги за собственные же концовки. Книжку с этим ответом сегодня продают в любом переходе за двести рублей, рядом с кроссвордами, гороскопами и календарём с котятами, и котята на том календаре, между прочим, улыбаются ничуть не хуже.
А здесь ту же самую разгадку заворачивают в фольгу, кладут в бархатную коробочку, обкладывают льдом и выносят как трюфель, найденный лично шефом в лесах под Вологдой. Это ровно то же самое, как если бы вам в заводской столовой предложили за отдельную плату узнать, что находится внутри котлеты. Спасибо, не надо, мы догадываемся. Мы всю жизнь догадываемся, и именно поэтому берём с хлебом.
Но публике подмигивают с такой значительностью, с таким придыханием, с таким выражением лица, будто вскрывают архив: интрига, разгадка, ключ к пониманию, потайной смысл. А кот у Кэрролла улыбался ровно потому, что смотрел сверху на взрослых, которые носятся по лугу с часами, требуют объяснений и составляют смету. Досмеялся, бедняга: его улыбку разложили на шесть эпизодов, подшили к ней бонусный трек и поставили в прайс отдельной строкой.
И ведь прелесть в том, что обещание раскрыть тайну адресовано человеку, который эту тайну уже посмотрел в кинотеатре, отсидел два часа, купил попкорн по цене обеда и вышел с полным пониманием происходящего. Ему теперь предлагают вернуться и узнать то, что он уже знает, и это подаётся не как издевательство, а как приглашение к разгадке.
Механизм заводится только по предъявлении пропуска
Теперь о сюжете, с которого хорошо бы соскрести глазурь и посмотреть, что там под ней шевелится. Пятнадцатилетняя школьница Алиса заваливает экзамены, ссорится дома по всем канонам, вылетает во двор, гонится в парке за симпатичным одноклассником и проваливается в Страну Чудес, где солнце намертво прибито гвоздями к зениту, время стоит как очередь в паспортный стол, а все родные, друзья и знакомые ходят рядом, смотрят сквозь неё и упорно не узнают. Это, если разобраться, никакая не сказка, это встреча выпускников через двадцать лет, только с декорациями подороже.
Дальше в дело вступает Герцогиня, которая жаждет переворота и не скрывает этого даже из вежливости, и Белый Кролик, которому поручено завести украденные у девочки часы. И вот тут выясняется главное: механизм срабатывает исключительно на руке Алисы, ни на чьей другой, хоть ты тресни. То есть государственный переворот в отдельно взятой волшебной стране технически неосуществим, потому что нет нужного запястья, а без запястья, извините, документы не принимаются. Товарищи, да это же самая честная метафора всего предприятия, и авторы вписали её туда, кажется, не приходя в сознание.
Целый мир, где ничего не двинется с места, пока не явится тот единственный, у кого на руке правильный пропуск. Где солнце стоит, часы стоят, жизнь стоит, а в окошке табличка «технический перерыв, обед с тринадцати до двух». Где вас много, а она одна. Вся Страна Чудес устроена как районная поликлиника в четверг: всё есть, никто ничего не может, и всё упирается в одну бумажку, которой у вас с собой нет.
Отдельно про Белого Кролика, низведённого до курьера: бегает, суетится, заводит чужие часы по указанию начальства, и вся его роль в мироздании — доставить механизм по адресу. У Кэрролла он опаздывал, потому что опаздывать — это состояние души и диагноз эпохи. Здесь он опаздывает, потому что у него смена.
А в растянутой версии всё это счастье идёт ещё неспешнее, ещё торжественнее, с паузами, в которые можно поставить чайник, вернуться, разлить по кружкам и застать тот же кадр и ту же школьницу, которая всё ещё не может убедить окружающих, что существует.
Фотография прежнего хозяина при входе
А теперь придётся отложить нож и вилку, потому что здесь смеяться не над чем. В семьдесят шестом году Олег Герасимов поставил аудиоспектакль по Кэрроллу, и песни к нему написал Владимир Высоцкий. Написал в то время, когда за такие песни не давали ни званий, ни эфиров, когда работа шла в стол, на плёнку, на пластинку, которую заслушивали до белых борозд от Калининграда до Магадана.
Выросли поколения, которые эти строчки помнят наизусть, ни разу не открыв самого Кэрролла. Так бывает только с настоящим: оно входит в человека раньше, чем он успевает спросить, что это было, и остаётся навсегда. Это была работа гения, сделанная на разрыв, без страховки и без расчёта на кассу, потому что кассы тогда не полагалось.
И вот теперь его имя висит над входом в заведение, к которому он не имеет никакого отношения. Стихи положены на музыку Владислава Саратовкина, аранжировки взбиты в крем, и вся конструкция работает как фотография прежнего хозяина, которую новые владельцы вешают в холле, чтобы гости думали, будто кухня осталась та же и рецепты не менялись.
Кухня не та, и рецепты менялись дважды. А имя на вывеске стоит, потому что оно продаёт билеты, оно приводит родителей, оно ложится строчкой в презентацию для инвесторов. Павел Воронков в «Газете.ру» написал про это прямо, сказав, что от той «Алисы» остались одни огрызки. Слово точное, и добавить к нему нечего.
Человек написал песни, за которые ему при жизни не сказали спасибо, а после смерти сделали из них приманку. И самое горькое даже не в этом, а в том, что подросток, которого привели на эти шесть серий, услышит строчку про всемирный потоп, услышит один раз, между двумя аттракционами, и не поймёт, что с ним сейчас произошло. Он не спросит, кто это написал, и не пойдёт искать пластинку. Ему сверху положили столько сахара, что вкуса самого продукта уже не разобрать, и в этом нет его вины, он пришёл туда, куда его позвали, и съел то, что подали.
Строчки, ради которых стоило бы остановить фильм и выключить свет, проходят фоном, как музыка в торговом центре. Миллиард двести девяносто пять миллионов собраны в том числе и на этом имени. Ни рубля из них тому, кто эти строчки написал, уже не нужен, и в этом единственное утешение всей истории.
Официанты с бейджами и одинаковой улыбкой
Штат зала набран без экономии. Анна Пересильд, которую подростковая аудитория узнала после «Слова пацана» и с тех пор носит на руках, тащит всю конструкцию, и если в фильме ей надо было продержаться полтора часа, то теперь на её плечи положили шесть серий, ту же роль и те же реплики, растянутые до состояния жвачки, которую жуют третий день.
Рядом Милош Бикович, человек, способный вытянуть вечер одним поворотом головы. Рядом Паулина Андреева, Ирина Горбачёва, Сергей Бурунов, Полина Гухман, Андрей Федорцов, Олег Савостюк — состав, за который в театре дрались бы главные режиссёры страны. И весь этот блистательный штат обслуживает банкет, меню для которого составлял бухгалтер с калькулятором, а рассадку делал маркетолог.
Потому что в расширенной версии актёрам не добавили ни одной новой роли, ни одной сцены, где им дали бы сыграть то, чего не было. Им добавили минут. Разница здесь примерно такая же, как между прибавкой к зарплате и удлинением смены: вроде бы и того и другого стало больше, но радуется только начальство. Бурунов, умеющий сыграть трагедию лицом за две секунды, работает здесь дежурным по площадке. Горбачёва, у которой в глазах помещается целый роман, отрабатывает номер и уходит за кулисы. Бикович выходит, сверкает, кланяется и растворяется в дыму.
Это не актёрская работа, это смена в общепите, где от повара требуется не готовить, а стоять у раздачи и вовремя подкладывать. И вот что особенно любопытно: растянутый хронометраж — вещь безжалостная, он проявляет швы, как утренний свет — вчерашний грим. То, что в фильме проскакивало на скорости и не успевало разглядеться, теперь стоит перед вами в полный рост, при полном свете, и предлагает себя рассмотреть. Сцена, которую вырезали, потому что она провисала, никуда не денется от того, что её вернули: она провисает ровно так же, только теперь дольше и при свидетелях.
Продюсеры, кажется, верили, что на большем количестве материала зритель увидит больше глубины. Зритель увидел больше материала. Это, как выяснилось, не одно и то же, и разницу эту знали в общепите задолго до стриминга: если суп жидкий, то полтора половника хуже одного.
Счёт, пожалуйста
У этого заведения нет тормозов, и понимать это надо трезво, без надежды на пробуждение совести в бухгалтерии. Следом приедет версия с комментариями режиссёра, потому что комментарии — отдельная тарелка и отдельная строка в счёте. Потом появится расширенная версия расширенной версии, где вернут вырезанное при растягивании вырезанного, и назовут это окончательным авторским замыслом. Потом выйдет сборник музыкальных номеров, потом фильм о том, как снимали музыкальные номера, потом ледовое шоу, потом мюзикл на льду о том, как снимали ледовое шоу. И каждый раз публике будут объяснять, что теперь-то она увидит настоящее и полное, а до этого ей показывали черновик, за который она уже заплатила.
И публика придёт. Придёт, купит подписку, посадит ребёнка перед экраном и будет умиляться, потому что зал у нас ахает строго по расписанию: что в регистратуре, что в кинотеатре, привычка отстоять дважды в одной очереди сидит в нас крепче группы крови. Мы народ терпеливый, нам с детства объяснили, что выбрасывать грех, и мы честно доедаем даже то, что подсунули второй раз под видом деликатеса, и ещё благодарим за порцию.
Отдельно поклонимся формулировке «режиссёрская версия», которая переехала из области искусства в область торговли и означает теперь примерно то же, что «фермерский» на упаковке сосисок: слово красивое, происхождение туманное, цена выше. Настоящая режиссёрская версия — это когда художника не пустили к монтажному столу, а он прорвался и собрал своё. Здесь никто никого не гнал и ни с кем не воевал: всё сделали как хотели, выпустили, собрали кассу и раскланялись. А потом кто-то посмотрел на оставшиеся коробки и подумал: жалко ведь, лежит, а могло бы продаваться.
А самое смешное во всей этой истории вот что. Настоящую Страну Чудес полтора века назад сочинил один тихий человек для одной конкретной девочки в лодке, сочинил бесплатно, без питчинга, без фокус-групп и без права на экранизацию. И она стоит до сих пор, целая, доступная каждому за двести рублей в переходе. А в зале напротив второй сезон подряд с аншлагом торгуют её очистками, и очередь на улице не кончается.
