Голливуд накрыл стол на четверть миллиарда долларов, положил в самый центр Гомера — целиком, с яблоком во рту, — зажарил его на самом дорогом вертеле в истории кинематографа и в последнюю секунду сообразил, что забыл сущий пустяк: зачем, собственно, всё это варилось. Гости уже расселись. Звёзды первой величины слетелись на запах, как женихи Пенелопы на чужой погреб. Камеры IMAX, каждая размером с холодильник «ЗИЛ», уставились на блюдо и загудели. А внутри блюда — пусто. Поэзию, ту самую, ради которой три тысячи лет назад и затевался весь этот пир, кто-то на кухне уронил под стол, и подавать не стали. Зато с кровью. Впервые у Нолана — с кровью, рейтинг R, как заказывали в правом крыле зала.
Это «Одиссея». Кристофер Нолан. Три часа без малого. Мэтт Дэймон в бороде. И миллиард долларов, который вы, дорогой зритель, оплатите, даже не заглянув в меню.
Стол на четверть миллиарда, а зачем накрыли — не сказали
Считайте сами, пока считается. Двести пятьдесят миллионов долларов на одну постановку — личный рекорд режиссёра, который в прошлый раз жёг деньги на атомную бомбу, а теперь спалил их на весло и парус. Плюс сто двадцать пять сверху — чтобы вы про это весло узнали из каждого утюга, холодильника и лифта. Чтобы банкет окупился, в кассы должно упасть шестьсот двадцать пять миллионов — сумма, при которой у нормального продюсера начинается икота, плавно переходящая в панихиду. Нолан икать не стал. Нолан вообще давно не икает: он единственный повар в этом ресторане, которому хозяева выдали ключи от кухни и сказали — готовь что хочешь, счёт подпишем не глядя, только не уходи к конкурентам.
И вот он приготовил. Первый в истории фильм, целиком снятый на камеры IMAX, — те самые чемоданы на колёсиках, которые пришлось специально модернизировать, чтобы таскать по греческим скалам под палящим солнцем. Плёнка семьдесят миллиметров, показать которую как задумано способен во всём мире сорок один кинозал. Сорок один! На всю планету. То есть блюдо приготовлено так, что распробовать его целиком может примерно население одного подъезда, да и то если подъезд не пьющий. Остальные восемь миллиардов нюхают через стекло, кивают и делают умное лицо.
И готовит Нолан по старинке, без химии: компьютерную графику он презирает, как настоящий шеф презирает бульонные кубики, и лепит всё вживую, на площадке, руками. Оттого и выходят чудеса, от которых у критиков «Афиши» отвисла челюсть: циклопа, ведьмины превращения, крушения кораблей — всё это, оказывается, сколочено и снято по-настоящему, без волшебной палочки монтажёра. Дошло до анекдота: в сцене, где команду Одиссея жрут великаны-людоеды лестригоны, самого героя через хитрый оптический обман — принудительную перспективу — играла каскадёрша ростом в сто тридцать семь сантиметров, о руках которой Дэймон отозвался как о самых красивых, что он в жизни видел. Вот вам весь Голливуд в одной ложке: миллиард долларов, семьдесят миллиметров плёнки — и мужская мускулатура, которая на поверку оказывается изящным дамским запястьем.
Мировую премьеру накрыли шестого июля в Лондоне, широкий прокат раскатали с семнадцатого. И тут же выяснилось: стол-то дорогой, скатерть крахмальная, а вокруг него не чинный ужин, а самая обыкновенная поножовщина в очереди за раздачей.
Мэтт Дэймон отрастил бороду и превратился в Никого
Главное горячее на этом столе — Мэтт Дэймон. Целый год человек готовился лечь на вертел: худел, качался, отпускал бороду, будто собирался не Одиссея играть, а сдавать норматив в военкомате имени Итаки. И — отдадим должное — лёг не зря. Даже «Медуза» (внесена в РФ в реестр иностранных агентов и признана нежелательной организацией) устами кинокритика Антона Долина (внесён в РФ в реестр иностранных агентов) снимает перед ним шляпу: вечное амплуа Дэймона — «свой парень», рядовой, мужик ниоткуда, от солдата Райана до Джейсона Борна — садится на эту роль как влитое. Потому что хитроумный Одиссей у самого Гомера, обманывая циклопа, назвался Никем. Вот и славно, вот и сошлось: Голливуд взял актёра, у которого лицо любого мужика из очереди за квашеной капустой, и назначил его царём. Никто становится всем. Дешёвый, честный, гениальный фокус — единственный, к слову, на этом пиру, за который не приходится краснеть.
Дэймон тащит на себе трёхчасовую тушу фильма молча и упрямо, до самого конца, как грузчик тащит рояль на пятый этаж без лифта. Рядом жуёт свои реплики Роберт Паттинсон в роли главного жениха Антиноя — лик, как отметили рецензенты, так и просящийся на древнюю монету, хоть сейчас чекань. Том Холланд — сын Телемах, бегает, ищет папу. Энн Хэтэуэй — Пенелопа, десять лет отшивающая нахлебников, которые объедают её дом и запивают чужим вином. Шарлиз Терон — нимфа Калипсо, семь лет держащая мужчину в плену на острове (тут каждая вторая зрительница понимающе вздохнёт). Саманта Мортон — ведьма Цирцея, превращающая гостей в свиней прямо у корыта. А вокруг клубится остальная звёздная орда — Йон Бернталь, Джон Легуизамо, Химеш Патель, Миа Гот, — рой знаменитостей, слетевшихся объедать чужой дом ровно как женихи в самой поэме: резали чужой скот, пили чужое вино, сватались к чужой жене. Тут и метафора искать не нужно, сама лезет на вилку: звёздный каталог Голливуда, севший за стол Гомера и жующий его наследие в три горла. И вот на этом самом месте, дорогие мои, начинается самое сочное блюдо всего вечера, ради которого, кажется, полстраны и потянулось в интернет.
Кухонный скандал: Илон Маск с вилкой наперевес
Потому что задолго до премьеры к плите протиснулся санитар. Илон Маск — человек, который построил ракеты, купил соцсеть, поругался с половиной планеты и на досуге решил, что отвечает теперь ещё и за древнегреческую кухню лично. Он изучил список актёров, побагровел, набрал воздуху и объявил на весь мир, что Нолан «потерял целостность», «осквернил Гомера» и вообще затеял всё это варево исключительно ради статуэтки. Заодно, толком не разобравшись в меню, перепутал, кто кого играет, — что санитару с вилкой, впрочем, ещё никогда не мешало размахивать ею над чужой сковородкой.
А смутило вот что. Елену Прекрасную — ту самую, из-за которой в своё время спалили целый город, — сыграла Лупита Нионго, чернокожая актриса. У Гомера Елена «белорукая», и правое крыло зала немедленно достало из кармана циркуль и таблицу цветов: как посмели! Комментатор Мэтт Уолш авторитетно сообщил, что Нионго — не самая красивая женщина в мире (сам-то, разумеется, эталон, залюбуешься). Меган Келли всенародно скорбела по утраченной белокурой блондинке. Богиню мудрости Афину отдали Зендее. Аэда — то есть, по сути, самого слепого Гомера — сыграл рэпер Трэвис Скотт, и вот тут, честно признаюсь, захотелось присесть даже мне. А на роль воина Синона взяли Эллиота Пейджа, трансгендерного актёра, — и зал окончательно опрокинул стол вместе со скатертью.
Дальше — цирк на льду, аттракцион невиданной обиды. Одни рвут рубаху: Нолан переписал Гомера в угоду левым, раздал героев великого мифа кому попало, надругался над святым. Другие резонно отвечают: у древних греков, простите за подробность, вовсе не было нашего паспортного понятия расы, а Елена — не соседка по лестничной клетке, а миф, архетип, дым, и играть её может хоть кто угодно, лишь бы на экране горело. Сам Нолан на весь этот гвалт лениво пожал плечами и назвал претензии нерелевантными: издержки ремесла, привыкли. Джо Роган — главный дегустатор планеты, чьё слово весит больше иного министерства, — рявкнул со своего дивана короткое «да кому какое дело». А премьер-министр Греции, чью прабабушку тут якобы смертельно оскорбили, взял и публично поблагодарил Нолана за вклад в греческое наследие. Занавес. Санитары с вилками остались стоять посреди сцены в полном одиночестве, растерянно облизывая приборы, — и это, пожалуй, самая уморительная сцена всего сезона. Обидно, что в фильм её не вставили.
Куда из этого супа делась соль
И ведь смешнее всего то, что сам-то фильм — про еду. Ей-богу. Кто удосужился раскрыть первоисточник, тот знает: вся «Одиссея» держится на законе гостеприимства, которому покровительствовал лично Зевс. Женихов проклинают за то, что десять лет обжирают чужой дом. Калипсо усаживает героя за свой стол на семь лет. Цирцея кормит гостей от души — и тут же обращает их в свиней. Куда ни плюнь — застолье, скатерть, кто-то кого-то ест или кем-то закусывает. Нолан эту сквозную тему из поэмы вытащил и перенёс честно — рецензенты зовут картину чуть ли не самым прямолинейным его фильмом, без фирменных головоломок с временем и сном. Только вот беда: разложив по тарелкам все правильные ингредиенты, повар подал их холодными.
А теперь, когда драка на кухне отгремела и осколки замели под коврик, подойдём наконец к самому блюду и приподнимем крышку. Пахнет дорого. Выглядит роскошно, гремит величественно. Только вот критики, распробовав, начали переглядываться и осторожно ковырять вилкой: чего-то не хватает, а чего — не сразу и назовёшь. И «Медуза», уже без Долина, а просто собрав западных дегустаторов в кучу, выносит диагноз прямо в заголовок: из фильма пропала поэзия, прорыва не случилось. Оценить полный замысел Нолана, честно говорят, вообще невозможно — больших экранов на всех желающих не хватило. Но там, где экран находится, вместо стиха всё чаще подают мясо, красиво нарезанное, дымящееся, дорогое — и совершенно немое.
Отдельная песня — язык. Нолан снимал по переводу, который сделала женщина, Эмили Уилсон, — первый в истории женский перевод «Одиссеи» на английский, нарочно упрощённый, разговорный, чтобы поэму снова понимал простой смертный, как понимал её когда-то первый неграмотный слушатель у костра. Замах благородный, ничего не скажешь. А итог вышел двойной. Фильм получился, пожалуй, самым феминистским за всю карьеру режиссёра — с горькими репликами про мужчин и их вечные ненасытные аппетиты. Вот только писать женщин Нолан как не умел двадцать лет, так и не научился к юбилею: богиня вышла функцией, нимфа — декорацией на заднем плане, верная жена — терпеливой мебелью в углу кадра. Соль в рецепт вроде бы положили — а размешать поленились, вот она комком и осела на самом дне.
«Фонтанка» пошла ещё дальше и разглядела в дэймоновском Одиссее не героя, а контуженного. Сквозь весь фильм царь Итаки бредёт с посттравматическим синдромом и лицом человека, которому испортили отпуск лет этак на двадцать вперёд, и даже в постели с молодой Пенелопой он ровно такой же угрюмый. Критик Матвей Пирогов сравнил почерневшую тень воина Синона с мальчиком из «Иди и смотри» Элема Климова — и вынес приговор куда тяжелее любых споров о цвете кожи и форме носа: мир, писал он, снова захвачен жестокостью, все мы забыли законы Зевса и не можем отыскать дорогу домой. А есть ли она вообще ещё где-нибудь — наша Итака? Вот это, дорогие мои, уже разговор. Всё остальное — использованные салфетки под столом.
Касса не спрашивает, читал ли ты меню
Но касса — дама простая и незлопамятная, ей ваша поэзия и ваши слёзы без надобности. Ей бы чек, и покрупнее. И чек ей несут на подносе. Стартовый уик-энд — двести шестьдесят с лишним миллионов долларов по миру, лучший старт за всю карьеру Нолана: он обошёл собственного «Тёмного рыцаря» и «Оппенгеймера», даже не поморщившись, будто отодвинул с дороги пустой стул. Рейтинг R, из-за которого подростков не пускают к столу, кассу не то что не убил — фильм ещё и переписал студийный рекорд по стартам «взрослого» кино, отобрав его у «Пятидесяти оттенков серого» (символично до слёз: раньше на этом почётном месте сидели наручники, теперь — Гомер; разница, если вдуматься, невелика). Второй уик-энд просел всего на четверть — для трёхчасового эпоса с недетским рейтингом это не падение, это парение орла над зевающей толпой. Даже подоспевший к столу «Человек-паук» с тем же Холландом в другом костюме не сбил «Одиссею» с курса. К заветному миллиарду блюдо подкатывает вальяжно, как чёрный лимузин к служебному входу. И ведь не то чтобы кормили одной отравой: половина дегустаторов рыдает от восторга, зовёт роль Дэймона лучшей в его жизни и умоляет искать экран побольше. Кухня работает на разрыв: одному божественно, другому несъедобно, а очередь всё равно до угла.
И тут-то вылезает главный, самый неприличный фокус всего банкета, тот, что прячут под салфеткой. Девять зрителей из десяти, честно отстоявших очередь за билетом на семидесятимиллиметровую плёнку, поэму Гомера в глаза не видели ни разу в жизни. Слышали имя. Может, циклопа вспомнят, может, сирен, если очень сильно напрячь извилину. «Чемпионат» это честно и зафиксировал: народ валил на мясорубку в духе «Трои» с молодым Брэдом Питтом, а Нолан всех аккуратно надул — подсунул вместо честного рубилова тяжёлую философскую драму, «болезненный крик», как выразился обозреватель Святослав Лецкий. И припечатал фразой, под которой подпишется целая эпоха: «Мы не просили это кино, но заслужили его». Вот именно. Заслужили. Стоим в очереди за тем, чего не читали, платим втридорога за то, чего не поймём, и выходим из зала счастливыми — потому что было громко, было красиво и было с кровью.
И всё-таки: зачем он вообще плыл домой
Потому что вся соль этой истории была ясна ещё до того, как её зажарили на IMAX и обвесили ценниками. Одиссей плыл домой. Не за славой, не за кассой, не за золотой статуэткой и не за пресс-подходом на красной дорожке. Домой — к жене, к сыну, к старому псу, к своему кривому клочку земли, ради которого стоило десять лет тонуть, гореть, слепить циклопов и врать всем богам подряд. Вся поэма — про одну простую, как ломоть чёрного хлеба, вещь: дом дороже богов, чудовищ, ведьм и всех сокровищ сожжённой Трои, вместе взятых и умноженных на два.
А Голливуд взял эту мысль, простую и тёплую, как печка в деревенском доме, обвесил её звёздами первой величины, оцифровал в семьдесят миллиметров, залил кровью на радость санитарам с вилками, впихнул в гудящий кассовый аппарат — и посреди этого сияющего, грохочущего, миллиардного стола умудрился забыть единственное, ради чего всё и затевалось: накрыть его для того, кто так долго плыл домой. Стол ломится. Гости жуют в три ряда. Камеры гудят. А дома — никого.
Одиссей вернулся на свою Итаку и не нашёл там ровным счётом ничего, кроме гигантского IMAX-экрана, на котором в тот самый момент показывают, как он возвращается на Итаку.
Приятного аппетита.
