«Холод» — не сериал, а подпольное ателье перелицовки, куда с чёрного хода занесли графское пальто выпуска 1844 года. Бирку «Dumas, Paris» спороли маникюрными ножницами, на её место подшили ярлык «оригинальный российский сериал» и вывесили обновку сразу на четыре витрины, чтобы никто не успел разглядеть строчку.
Фасон, впрочем, виден с первой серии. С той самой минуты, где олигарх лупит по щекам родного сына. Не за два трупа на Кутузовском — трупы папу не трогают вовсе. Папа раздражён тем, что «Хованщина» тянется четвёртый час, а впереди ещё действие. Вот вам ключ от всей мастерской: задавили женщину с ребёнком, а мешает опера. Такого злодея не играют. Такого выкраивают тупыми ножницами из ватина и набивают синтепоном.
Дальше по накладной. Десять серий, по четвергам, с 16 июля по 17 сентября, Иви, START, Wink и КИОН — четыре витрины на одно пальто. Закройщик Алексей Казаков, пришедший к драпу прямиком из цеха, где шили «Ёлки новые» и «СуперБобровых». Вчера мандарины и хлопушки, сегодня карцер и кормление через трубку.
Отдельно умиляет логистика. Съёмки закончили в июле двадцать пятого, а на витрину пальто вынесли ровно через год: двенадцать месяцев вещь провисела на складе, отвисаясь, как костюм покойника перед поминками. Зато в квитанции тринадцать продюсеров. Тринадцать человек на одно перелицованное пальто — это профсоюз, собирающийся на планёрку решать, с какой стороны пришивать карман.
Ткань мы узнали с порога. Теперь идём смотреть шов.
Снимаем мерку: сукно графское
Эдмон Дантес отсидел в замке Иф четырнадцать лет. Жене Плотниковой суд отмеряет четырнадцать. Ровно. Не тринадцать, не пятнадцать — четырнадцать, цифра в цифру, как в книжке. И ни один из хора, объявившего «Холод» лучшим драматическим сериалом года, эту цифру вслух не назвал. Для этого пришлось бы открыть роман, а он толстый.
Дальше по узлам, не торопясь. У Дюма спасительный голос приходит к узнику сквозь стену, через подкоп аббата Фариа. Здесь голос приходит через сливную трубу. Подкоп тоже прилагается — его роют из швейной мастерской, и это уже перебор даже по нашим меркам: ателье внутри ателье, перелицовка в квадрате.
Фариа умирает, Дантес уплывает в его саване. Яна умирает — не сама, ей помогают шприцем, — и Женя выходит наружу по чужому бейджику, официально числясь сгоревшей. Клад кардинала Спада с острова Монте-Кристо переехал в криптокошелёк за иконой. Прогресс налицо: раньше за сокровищем лезли в пещеру, теперь достаточно снять со стены образ.
Идём по списку дальше, он не кончается. Граф увозит с собой Гайде — дочь загубленного врагами человека, спасённую из чужих рук. Женя увозит Веру, дочь Яны, отнятую у бабки. Фернана добивает не пуля, а публикация: газета печатает его позор, и всё, конец фамилии. Карпачева добивает телеграм-канал. Полтора века прогресса — заменили типографию на мессенджер, остальное оставили как было. Даже отравление на месте: у Дюма яд подаёт тихая дама из приличного дома, здесь — официантка с подносом, макающая палец в рюмку.
Но коронный номер — вода. У Дюма разбойники держат банкира Данглара в пещере и продают ему курицу по сто тысяч франков, пока не выпотрошат до сантима. В «Холоде» запертому Марченко зачитывают прейскурант: стакан воды — сто тысяч долларов, ведро — миллион. Портной не просто забыл спороть бирку. Он оставил в нагрудном кармане парижский чек, сложенный вчетверо, и даже не разгладил.
Закройщик из цеха новогодней мишуры
Надо отдать должное: первую половину сезона Казаков строчит ровно. Ровно потому, что строчит по чужому лекалу, а по нему и первокурсник не промахнётся. Оператор Василий Григолюнас, человек с «Топями» за плечами, выдаёт такую фактуру инея и серого неба, что зритель кутается в плед на своём диване. Мастерская умеет. Вопрос один: из чьего материала.
А материал мастерская подбирает с огоньком. Фамилия главной садистки — Цапкова, и кубанская станица с её знаменитым кланом отзывается в этой фамилии сама собой, без подсказок. В колонии шьют лисьи шубки для семьи начальника — подпольное ателье в буквальном смысле, я ничего не придумываю. Сам начальник заставляет заключённых убаюкивать его перед сном, как царь Шахерезаду; правда, Шахерезада рассказывала сказки за жизнь, а эти — за лишнюю передачу. Яне девять лет назад по распоряжению свекрови вкололи заражённый ВИЧ шприц. Барак держит неонацистка по прозвищу Немка. Деталей навалом, и каждая по отдельности хороша. Беда в том, что они не сшиты, а сметаны на живую нитку и приколоты булавками.
Отдельным номером идёт Лариса Гузеева. Женщина, двадцать лет подряд выдававшая замуж в прямом эфире под аплодисменты студии, готовилась к роли набожной Цапковой по фотографиям и хронике Ильзы Кох — бухенвальдской ведьмы. Выбелили брови, перекрасили в седину, изменили до неузнаваемости, и всё это, между прочим, её собственная идея: актриса сама пришла и попросила снять с неё лицо. А теперь аттракцион. После такой подготовки в первых двух сериях ей дают ровно один выход, коротенький. Человек шёл к Бухенвальду через «Давай поженимся!», а его вызвали подержать булавки.
Фурнитуру мастерская закупала оптом в ларьке у метро. Из-за колонны на юбилее выскакивают люди, представившиеся сотрудниками ФСБ, — чёртик из табакерки, ровно когда сценарию приспичило. Наркотики тут прячут в фортепиано: девочка из музыкальной школы днём играет гаммы, вечером делает закладки. А по ледяной драме про пьяных мажоров на «гелике» разъезжает китайский HONGQI — единственный автомобиль в кадре, заплативший за своё появление.
И вишенка: в колонии никто не курит. Женская зона, сотни сиделиц, карцер, бунт, поножовщина в душевой — и ни одного бычка. Вертолёт, криптокошелёк и подкоп я ещё стерплю. Некурящую зону — нет.
Здесь лекало кончилось
Ровно в середине сезона роман заканчивается. И начинается раскрой на глаз.
Причём не сразу: пару вещей мастерская успевает сшить блестяще. Визит к отставному вертухаю, который когда-то насиловал её в СИЗО, — работа ювелирная, с выводом записей на семейный телевизор. Эскортная ловушка для Марченко — чистый Дюма, только злее. Юбилей свадьбы олигарха, где Женя разносит шампанское официанткой, травит поверенного пальцем в рюмке, смывает грим и роняет в притихший зал: «Добрый вечер, молодожёны. Совет да любовь». Тут пальто сидит как влитое.
А потом швея встаёт из-за машинки и уходит курить. Героиня уходит за кадр забитым скелетом с пустыми глазами, а возвращается мастером рукопашного боя с личной бригадой, прослушкой, хакером и бюджетом небольшой силовой структуры. Где училась, у кого, на какие шиши — извольте. Вся биография умещается в одну реплику: была на Востоке, выручила там человека, теперь мне помогают. Всё. Занавес. Аплодисменты.
Дальше злодеи, полсезона пугавшие страну всемогуществом, начинают стремительно глупеть. Пленница связана, в подвале, в полной их власти — и вместо выстрела ей предлагают развязаться и подраться один на один, по-честному. Умар, гроза района, из вертолёта выбрасывается сам, избавляя сценариста от лишней работы. Вертолёт, кстати, прилетает по звонку, как такси эконом-класса. Команда, у которой на каждый чих запасной план, попадается ровно потому, что не смогла выехать со двора.
А чтобы зритель окончательно перестал спрашивать, откуда что берётся, мастерская подшивает ещё пару заплат. Мажору в багажник подкладывают чемодан героина — и гаишники, будто по расписанию, тормозят именно его. ОМОН, приехавший брать преступницу, вместо отдела везёт её прямиком к олигарху в подвал, словно доставка из ресторана. Всемогущий папа сдаётся после звонка куратора из органов, а куратор возникает из воздуха, как суфлёр, забывший, что занавес поднят.
Ощущение, будто пару серий пустили под нож, а остаток пересобрали за один вечер, — это ещё мягкая, дипломатичная формулировка. Правильная звучит иначе: рукава разной длины, подкладка торчит наружу, хлястик пришит вверх ногами, а приёмщица смотрит вам в глаза и говорит, что в Париже так носят.
Единственная, кто отдал своё
А теперь без ухмылки, потому что в этой мастерской был один человек, работавший честно.
Любовь Аксёнова согнала вес с пятидесяти трёх килограммов до сорока восьми. Ела по четыреста–восемьсот калорий в сутки. Перед тюремными сценами почти отказалась от воды и пила кофе, от которого шёл тремор. Голова кружилась, в глазах темнело, а снимали часами. После проекта ей поставили диагноз — выгорание. И главное: она наотрез отказалась дорисовывать истощение графикой, потому что графику видно.
Вот она, разница между сукном и портным. Ателье кроило чужое, актриса вкладывала своё — собственное тело, по килограмму за серию. Первая половина «Холода» держится ровно на двух вещах: на лекале Дюма и на её рёбрах. Уберите любое — посыплется. И ведь мстит она не кулаками, а лицом: в карцере разговаривает с погибшей дочерью, и зритель идёт за ней в это помешательство, не торгуясь.
Шутка судьбы: пожарного инспектора Аксёнова уже играла — в «Почке», где героиня была циничной вымогательницей в форме. Пять лет спустя та же профессия, тот же китель, а человек вывернут наизнанку. Вот это и называется актёрским диапазоном, и за это в нормальной стране дают статуэтку, а не флешмоб в комментариях.
И тем оскорбительнее хор вокруг. Критики выходят строем и объявляют «Холод» лучшим драматическим сериалом года — при этом одно издание называет режиссёра Андреем Казаковым, другое и вовсе Максимом Казанцевым. Ребята, вы пальто хвалите взахлёб, а фамилию портного прочесть не удосужились. Самый изобретательный из хора пошёл дальше всех и объяснил, что влияние Дюма тут равносильно влиянию Владимира Проппа с его «Морфологией сказки», — то есть сняли, выходит, не по роману, а по научной монографии о волшебных помощниках, и четырнадцать лет в замке Иф тут совершенно ни при чём.
Зрители тем временем расписались в ведомости по-своему: средний балл — шесть и семь, а вторая серия собрала четыре с половиной, что для «лучшего сериала года» результат на грани неприличия. Трезвый голос среди критиков нашёлся один на всю страну и сформулировал безжалостно: гипнотизирует, как Кашпировский, а после сеанса в голове пусто. Хор поёт с придыханием, публика молча ставит трояк.
Что спороли у Дюма
У Дюма главный шов проходит по финалу: граф доводит месть до конца, в этом конце погибает ребёнок, и мститель вдруг видит, что стал точной копией тех, кого двадцать лет раскладывал по гробам. Кончается это не триумфом, а ужасом. Отсюда и знаменитое «ждать и надеяться»: не лозунг победителя, а хрип человека, еле отползшего от собственного дна.
В «Холоде» этот шов не выпороли целиком, надо признать. Его прихватили на живую нитку: Женя не даёт девочке выстрелить в бабку, отпускает мажора живым, и после полутора минут сомнения нас уже ждут Кейптаун, солнце и детский сад. Хирургу Мише вместо письма Морреля вручают фонд на шестьсот семьдесят семь миллионов долларов — двести лет назад за месть платили душой, а сегодня расплачиваются переводом на счёт и прикладывают открыточку.
Начисто выпороли Мерседес. У Дюма врагом номер один был друг, уведший невесту, и вся месть отравлена тем, что бывшая любовь смотрит на графа глазами матери его жертвы. В «Холоде» Мерседес нет вовсе, как нет и Кадрусса — мелкого гада, на котором держится вся житейская грязь романа. Осталось то, что видно на экране: злодеи в дорогих костюмах, героиня в чёрном, между ними счёт с процентами. Мерседес с Кадруссом как раз и мешали мести быть приятной, поэтому их аккуратно вынули первыми.
Дюма писал про то, что месть съедает мстителя. Ателье сшило про то, что месть выводит из тюрьмы в Кейптаун через криптокошелёк. Первое — литература. Второе — производственный цикл, где на входе горе, на выходе загар. Сравнивать неловко, но нас к этому вынудили: бирку-то спарывали сами, никто не просил.
Очередь у прилавка, впрочем, разошлась во мнениях, и разошлась громко. Тридцать один процент зрителей несёт десятки и клянётся, что лучше не видел. Тринадцать процентов требует книгу жалоб. А кто-то честно признаётся, что после восьмой серии досматривал на перемотке, — и это, поверьте, самая точная рецензия из всех написанных. Пальто одно, а отзывы взаимоисключающие. Объясняю, отчего так выходит: одни примеряли перед, а другие успели обойти и заглянуть со спины.
Приговор: за сукном никто не придёт
Итог короткий. Индустрия научилась экранизировать книги, не покупая книг, и назвала это вдохновением.
Схема безупречна. Роман в общественном достоянии — значит, отрез бесплатный. Автора в титры не зовут, наследникам платить некому, редактуры не требуется, а если кто ткнёт пальцем в четырнадцать лет, курицу Данглара и саван Фариа, всегда готов ответ: мы всего лишь вдохновлялись. Вдохновлялись, конечно. Так вдохновляются в гардеробе чужой дублёнкой.
И ведь работает. Пальто раскупили, рекламный щит обещал сначала три миллиона зрителей, потом пять, флешмоб подоспел, светская премьера в «Октябре» отгремела с красной дорожкой и фотографами. Все при деле, все в плюсе. Единственный, кто в этой истории не получил ни копейки и ни строчки, лежит в Пантеоне и возражать не станет.
Самое обидное, что перелицовщики не бездари. Руки у них растут откуда надо: когда лекало под рукой, выходит вещь, от которой знобит по-настоящему. Но как только лекало кончается, мастерская садится шить по памяти — и тут же выясняется, что памяти у неё на полторы серии, а дальше идут вертолёты, чемоданы с героином и люди из-за колонны. Талант есть, выкройки своей нет. За своей надо было садиться и придумывать, а чужая лежала рядом и молчала.
И вот она, последняя картинка. Сукно лежит на раскроечном столе с квитанцией, номерок болтается на нитке, лампа над ним гудит, а заказчик за пальто не приходит сто восемьдесят лет. С тем, за чем некому прийти, у нас во все времена поступают совершенно одинаково.
Граф Монте-Кристо потратил четырнадцать лет, чтобы стать другим человеком. «Холоду» хватило одного монтажного вечера, чтобы стать другой книгой. И в зале, битком набитом критиками, подмены не заметил ни один. Аплодировали стоя, глядя строго на лацканы.
