Цветик-семицветик от отечественной культуры, по всей видимости понюхавший утренней росы с кремлёвских газонов, Владимир наш Ростиславович Мединский разразился в журнале «Эксперт» таким откровением, от которого у профессионального сообщества свело скулы, а у конституционных юристов задёргался левый глаз. Контроль, объявил помощник президента, должен быть на всех этапах: идея, сценарий, съёмки, реализация. «Не идеализирую советскую цензуру, — добавил он с интонацией дантиста, ласково поглаживающего щипцы, — но от неё была несомненная художественная польза». Снял барахло — переделывай. Доктор прописал. Больной может не волноваться — выбора у него всё равно не осталось.
Напомним для забывчивых: перед нами не кинокритик из телеграм-канала на триста подписчиков. Перед нами помощник президента, бывший министр культуры с восьмилетним стажем, председатель РВИО и свежеизбранный глава Союза писателей России. Когда человек с таким послужным списком произносит слово «контроль» — это не приглашение к дискуссии, а меню, которое подают без права отказа.
Но самое восхитительное — анамнез самого доктора. В две тысячи восемнадцатом Владимир Ростиславович клялся, что в российском кинематографе нет ни стоп-листов, ни цензуры. Годом позже разъяснял: не дело Минкульта лезть к режиссёрам с указаниями. Во время скандала с «Матильдой» и вовсе назвал давление с требованием запрета — цитируем — «чистой воды беззаконием и цензурой» и напомнил, что цензура запрещена Конституцией.
И вот тот же рот произносит: контроль на всех этапах. Идея. Сценарий. Съёмки. Реализация. Четыре слова — четыре засова на дверь, которую сам клялся не запирать. Шарлатан не сменил профессию — перевесил табличку. Вчера было «Министерство свободных искусств», сегодня — «Санитарная инспекция имени товарища Главлита». Пациенты те же. Халат свежий.
Меню отравленного ресторана
Ростиславыч, помилуй — после твоих рецептов, когда ты был министром культуры, нам до сих пор клизмы ставят, а ты уже новые прописываешь. Но прежде чем доктор выпишет следующую порцию процедур, заглянем-ка в меню ресторана «Минкульт», где наш шеф-повар восемь лет священнодействовал у плиты, прежде чем пересесть за инспекторский стол и начать обнюхивать чужие кастрюли.
Кухня была знатная. Из ста шестидесяти блюд, приготовленных на деньги Фонда кино, сто сорок одно оказалось несъедобным — восемьдесят восемь процентов меню отправилось в помойное ведро. В приличном заведении после такого вызывают санэпидемстанцию и опечатывают двери. «Матильда» — минус миллиард двести восемьдесят миллионов: блюдо на годовой бюджет европейского городка, а давились все, включая официантов. «Солнечный удар» Михалкова — восемьсот десять миллионов на производство, семьдесят четыре в кассе: кушанье идеологически безупречное, духовно-нравственное до последней молекулы, вот только зритель понюхал, отодвинул тарелку и ушёл на «Чебурашку». «Берцы» — восемьдесят миллионов бюджета и двадцать три тысячи сборов: не кулинария, а гомеопатия, разведение государственных денег до полного исчезновения действующего вещества. «Семь пар нечистых» со ста девятнадцатью миллионами господдержки и кассой меньше миллиона — это уже натюрморт: красиво сервировано, торжественно вынесено и никем не тронуто.
Двадцать четыре компании задолжали Фонду кино семьсот тридцать шесть миллионов и растворились, как официанты после банкета. Счётная палата обнаружила, что до шестидесяти процентов смет отдельных картин уплывало на Кипр — к фирмочкам с одним-девятью сотрудниками, где деньги встречали с тем же радушием, с каким провожали из Москвы. Экспертные советы непрозрачны, конфликт интересов цвёл пышнее кремлёвской сирени, аудит существовал примерно в той же степени, что и зритель на «Берцах». И всё это — не при безымянном стажёре, а при Владимире Ростиславовиче лично. Он утверждал приоритеты, он поливал цветочки. Полил. Расцвело. Завоняло.
И вот этот повар, восемь лет подававший несвежую осетрину на прогорклом масле, надевает колпак санитарного инспектора и идёт по чужим кухням с термометром — проверять, не подгорел ли у кого тост.
Библиотека-призрак
«Вы не подскажете, как пройти в библиотеку?» — спрашивает Мединский посреди ночи, и в этом весь фокус: он-то точно знает, что библиотеки закрыты. И это прекрасно. Потому что если кто-нибудь случайно туда зайдёт и начнёт искать на полках результат его книжной политики, обнаружится конфуз пострашнее михалковского «Солнечного удара».
Девятьсот миллионов рублей. Четыре тысячи шестьсот названий «социально значимой литературы», профинансированных через Роспечать за 2012–2018 годы — аккурат в министерскую эпоху нашего героя. Звучит солидно: целый книжный комбинат, фабрика смыслов, духовная житница. Одна беда — Счётная палата, сунув нос в эту житницу, обнаружила, что у Роспечати не было данных о продажах. Вообще. Ни по одному из четырёх тысяч шестисот названий нельзя было сказать, купил ли кто-нибудь хоть один экземпляр, дошла ли книга до читателя, лежит ли она в библиотеке или штабелями гниёт на складе в Подольске. Государство исправно финансировало производство, получало отчётность о тиражах и с чувством выполненного долга шло пить чай. Что происходило с книгой после типографии — тайна, покрытая бюджетным мраком.
Но и это ещё не весь букет. Экспертные комиссии, решавшие, какие рукописи достойны казённого рубля, работали с конфликтом интересов, который урегулировали только к восемнадцатому году — то есть шесть лет эксперты благополучно оценивали сами себя, как цирковой жонглёр, выставляющий оценку собственному номеру. Методики расчёта затрат на переводные проекты не существовало. В заявках не указывались даже параметры бумаги — ни вид, ни плотность, ни цветность. Проверить, адекватно ли считались деньги, было физически невозможно: это как проверять ресторанный счёт, в котором вместо названий блюд стоят прочерки, а вместо цен — многоточия.
Девятьсот миллионов. Четыре тысячи шестьсот наименований. Ноль данных о том, читал ли их хоть кто-нибудь, кроме корректора. Шеф-повар не просто травил посетителей — он ещё и не вёл журнал, кому что подавал. А теперь пришёл инспектировать чужое меню.
Режиссёр собственного бенефиса
Вообще Ростиславович — гений. Без иронии, без кавычек, чистый самородок: сам пишет книги, сам за государственный счёт их у себя покупает, сам заставляет нерадивых читать. Полный цикл, замкнутая экосистема, вечный двигатель в мягкой обложке. Режиссёр, продюсер, кассир и единственный благодарный зритель собственного бенефиса — в одном лице и в одном бюджете.
«Мифы о России», «Стена», «Война» — вся эта библиотечка исправно переиздавалась ровно в те годы, когда автор сидел в кресле министра культуры. Прямых доказательств госзаказа найти нельзя — но, согласитесь, когда драматург одновременно руководит театральной дирекцией, а его пьесы необъяснимо не сходят с репертуара, публика имеет право задать вопрос, кто именно утверждал афишу. Зато по учебникам истории никаких загадок: семьсот пятьдесят пять тысяч экземпляров, авторство Мединского и Торкунова, права принадлежат государству. Тут режиссёр уже не прячется за кулисами — он вышел на авансцену, раскланялся и прибил к рампе табличку «Обязательно к просмотру».
Но и этого мало. Возглавив Союз писателей России, Владимир Ростиславович развернулся с размахом антрепренёра, получившего в наследство весь театральный квартал. В уставе СПР теперь прописано: основанием для отказа в приёме может быть политическая позиция, противоречащая официальной. Основанием для исключения — несогласие с внутренней или внешней политикой. Публичные высказывания с негативным отношением к президенту — отдельный пункт, отдельное удовольствие. Режиссёр не просто ставит свои спектакли — он вычёркивает из труппы всех, кто косо посмотрел на худрука. Параллельно — «очищение магазинов от низкопробного чтива», борьба с «гнусной» переводной литературой и передача СПР издательства «Художественная литература». То есть теперь у нашего бенефицианта есть собственный театр, собственная типография, собственный отдел кадров с политическим фильтром и собственный репертуарный совет, решающий, чья пьеса пойдёт, а чья — в печку.
Станиславский говорил: «Не верю». Мединский говорит: «Не пущу». Разница в одну букву, но какая карьера.
Эпидемия под белым халатом
Помните доктора из «Кавказской пленницы»? Того самого, из психиатрической лечебницы, который сам нуждался в наблюдении куда больше своих пациентов? «Будем лечить. Алкоголики — это наш профиль». Доктор Мединский работает по тому же методу, только пациент у него — вся отечественная культура, а окна в палате уже заварены.
С первого марта двадцать шестого в России действует закон об отзыве прокатных удостоверений за «дискредитацию традиционных ценностей». На практике лечение выглядит так: из «Белого лотоса» вырезали эротику, из «Спартака» — диалоги, из «О чём говорят мужчины» — двадцать пять сцен. Стриминги блюрят сигареты в кадре и замазывают интимные места персонажей с усердием реставратора, дорисовывающего фиговые листки на античных статуях. «Метод» сняли с платформ по требованию Роскомнадзора, а продюсер признался, что из предписания невозможно понять, что именно нарушено. Диагноз засекречен, лечение обязательно, вскрытие покажет.
Восемьдесят восемь процентов госфильмов двадцать пятого года провалились в прокате. Сорок восемь тысяч сеансов фильмов о СВО собрали шестьсот семьдесят пять тысяч зрителей — один «Чебурашка» без единой традиционной ценности в анамнезе привёл двадцать два с половиной миллиона. Но доктор не смущается: если пациент не реагирует на лекарство, значит, доза мала.
И дозу увеличивают. Певцов требует цензуры спектаклей по указу восемьсот девять — честно признавшись, что спектакля не видел и смотреть не собирается. Диагност, ставящий диагноз по фотографии больницы из космоса. Создаётся экспертный совет для цензуры исторического контента в кино, книгах и интернете. Издательства нанимают цензоров для проверки рукописей — без закона, на чистом животном страхе. Фонд кино ввёл форму, где продюсер обязан описать, какие ценности «продвигает» проект. Рецепт нужно утвердить у главврача до того, как пациент пожаловался на горло.
Доктор лечит от всего — от эротики, от сложных героев, от сигарет в кадре и крамольных мыслей в диалогах. От всего, кроме собственного диагноза. А диагноз мы зачитали: миллиард двести восемьдесят минуса на «Матильде» и двадцать три тысячи сборов на «Берцах». Но это не считается — у доктора справка.
Аплодисменты в пустом зале
Есть старый анекдот про лошадь, которая попросила поставить на неё на скачках, а на старте рухнула и сказала: «Ну не шмогла я, не шмогла». Примерно так выглядело прощание Владимира Ростиславовича с креслом министра культуры — только лошадь хотя бы честно призналась, а наш жокей пересел на другую трибуну и начал комментировать забег.
Повар, режиссёр, врач — все три костюма сходятся на одной вешалке, и из каждого торчит один и тот же человек: тот, кто провалил всё, за что отвечал, и теперь требует контролировать всё, до чего дотянутся руки. Цензура не гарантирует качества — это доказано не абстрактной теорией, а его собственным министерством, его собственными цифрами, его собственным рестораном, где восемьдесят восемь процентов блюд ушло в помойку. «Солнечный удар» был идеологически безупречен — и собрал семьдесят четыре миллиона. «Чебурашка» был просто хорошим кино — и собрал шесть миллиардов восемьсот миллионов. Арифметика жестокая: зритель голосует ногами, а не ценностями из указа номер восемьсот девять.
Качество — не то, что контролируют на этапе идеи и сценария. Качество — то, что получается, когда повару не стоит над душой санитарный инспектор с диссертацией, списанной у мёртвых. Но Мединскому не нужно качество. Мединскому нужен контроль. А контроль — единственное блюдо, которое он умеет готовить.
Занавес. Аплодисментов не слышно. Зал пуст. Зритель давно ушёл на «Чебурашку».
