Роман «Кодекс Данте» про писателя, вообразившего себя Данте, экранизировал художник, вообразивший себя гением. Результат смотрели даже без билета — в сети.
Загадка для самых сообразительных: чёрное на входе — белое на выходе, длинное на входе — короткое на выходе, итальянское на входе — бежевое на выходе, а папа римский вообще потерялся где-то в процессе. Что это? Правильно, это не шарада из журнала «Мурзилка», это официальная российская прокатная копия фильма «Кодекс Данте», снятого Джулианом Шнабелем по роману американца Ника Тошеса.
Год назад в Венеции такой костюм приняли по всей форме: чёрно-белый, на шёлковой подкладке, два часа тридцать три минуты хронометража, сшит лично Шнабелем, отутюжен Скорсезе и награждён призом от самого Cartier. Ткань дышала, швы держали, пуговицы сияли, будто их надраил персональный гример Данте.
А теперь открываем окошко приёма через десять месяцев, показываем квитанцию — и нам вручают нечто. Бежевое. Короче на пятьдесят минут. С чужими пуговицами, которые, кажется, отпороли с пиджака тёщиного любовника, чтобы не пропадали. Приёмщица улыбается отработанной улыбкой: заказ выполнен, претензии по фасону не принимаются, распишитесь вот здесь.
И вот тут-то, дорогие мои, самое смешное. Фильм этот — весь, целиком, от первой сцены до последней — о том, что подлинную рукопись нельзя ни подделать, ни перекроить: она проходит сквозь века, сквозь мафию, сквозь Ватикан и всё равно остаётся собой. Ода нетленности авторской руки. Гимн неприкосновенности оригинала, за который, между прочим, дают призы в Венеции.
И вот эту самую руку в нашем Доме быта укоротили по локоть без всяких объяснений. Просто так, видите ли, удобнее носить.
Кто такой был портной и что за тряпку он принёс
Представьте себе психиатрическую лечебницу самого доброго советского образца. В одной палате лежит Наполеон, щурится в занавешенное окно и планирует Ватерлоо заново, с поправкой на местную погоду. В соседней — папа римский, крестит компот и раздаёт индульгенции санитаркам за лишнюю порцию каши. А в третьей палате, у окна, сидит гражданин, представившийся Львом Толстым, и с горящими глазами объясняет всем, кто заходит, что уже пишет о себе новую вещь, страниц на восемьсот, и она войдёт в золотой фонд.
Вот примерно с таким пациентом мы имеем дело, когда речь заходит об авторе первоисточника «Кодекса Данте». Ника Тошеса — рок-журналиста, биографа Джерри Ли Льюиса и Дина Мартина, человека, которого в своё время выгнали из Rolling Stone за то, что он писал восторженные рецензии сам на себя через подставного приятеля, — в 2002 году торкнуло особенно сильно. Он сел и написал роман, в котором главный герой — сам Тошес, а сюжетный твист в том, что герой этот, по совместительству, реинкарнация Данте Алигьери. Не восхищается Данте, не изучает Данте — является Данте. Диагноз, поставленный самому себе с той же непринуждённостью, с какой Наполеон в палате номер три ежедневно подписывает указ о мобилизации.
Русские издатели, надо отдать им должное, диагноз не заметили и запихнули книгу в серию «Интеллектуальный детектив» — прямо на одну полку с Дэном Брауном, будто здесь загадка, а не история болезни, будто пациента из третьей палаты можно продавать как автора остросюжетного чтива в мягкой обложке. Читатель купил «книгу-загадку», а получил чернуху вперемешку с лекциями по палеографии и рейтинг 5,2 из 10 — обманутые ожидания начались не в кинотеатре, а на обложке ещё в 2006-м.
Джонни Депп восемнадцать лет держал права на экранизацию, будто это была не книга, а путёвка в санаторий с открытой датой заезда. Тошес умер, так и не дождавшись своей роли — Данте он побыл только на бумаге.
Закройщик Валера берёт ножницы
Вы видели когда-нибудь «Семнадцать мгновений весны» без Мюллера? Без единой сцены, где Броневой щурится и играет желваками? Бред, скажете вы, немыслимо, зачем тогда вообще снимали. И будете правы. Но наш прокат умеет и не такое, причём без всякого стыда, средь бела дня, с квитанцией на руках.
Из «Кодекса Данте» вырезали пятьдесят минут — почти треть фильма, в стружку, под корень. Выпали целые сюжетные линии и персонажи. В том числе — весь папа римский Бонифаций VIII, которого играл Джерард Батлер, специально ради этого напялив бороду и тиару. Не эпизод подрезали, не реплику убрали — унесли целого понтифика вместе с престолом, кадилом и произведённым эффектом, будто из сериала про разведчиков вырезали не Мюллера целиком, а заодно и кабинет, где он сидел. Отрезали и смахнули веником, как обрезки ткани после смены.
А теперь, дорогие мои, встаньте — сейчас будет цитата, которую надо распять построчно и без наркоза. Продюсерская пресс-служба, комментируя случившееся, выдала следующее: «Решение о выпуске двух версий фильма является распространённой практикой в киноиндустрии... мы ориентировались на зрителей, выбрав для них максимально привычный формат потребления контента». Прочтите это ещё раз медленно, по слогам, как читают протокол приводов.
«Распространённая практика» — то есть воровать полтора часа авторского замысла у нас, оказывается, традиция, обычай, чуть ли не народный промысел, как хохлома или сглаз через порог. «Ориентировались на зрителей» — можно подумать, зрителей на самом деле опрашивали у кассы: вам, гражданин, папу римского оставить или лучше без него, налегке, чтобы в антракте успеть за пивом? Никто никого не спрашивал, зритель узнал о своём мнении постфактум, из уст пресс-службы, которая говорит за него увереннее, чем он сам за себя. А «максимально привычный формат потребления контента» — это вообще отдельный жанр, где кино называют «контентом», а зрителя — «потребителем», как будто в зале сидят не люди с попкорном, а холодильники, куда просто заливают что подешевле, лишь бы гудело и морозило.
Красильный цех, работает без выходных
Впрочем, наши кинопрокатчики на ножницах не остановились, потому что человек с ножницами рано или поздно замечает у соседнего станка банку с краской и не может пройти мимо. Представьте, что в «Войне и мире» Бондарчука над кадром с Наполеоном детской ручкой подрисовали бы облачко: «он бяка». Дичь, скажете вы, кощунство, руки бы оторвать за такое обращение с классикой, да ещё с исторической. И снова будете правы. Но у Шнабеля с «Кодексом Данте» сделали ровно это, только красками попроще и амбициями побольше.
Замысел был простой и по-своему элегантный: современность — жёсткий, атласный, нью-йоркский чёрно-белый нуар, а прошлое, Флоренция и Сицилия четырнадцатого века — сочный цвет, сама живопись. Не по привычке — привычка вообще-то ровно обратная, прошлое у нас принято красить сепией, а настоящее оставлять цветным, как в семейном альбоме. Шнабель эту привычку сознательно вывернул: у него краски там, где эпоха давно остыла, и обесцвеченность там, где всё горячо и по живому.
В прокате обе линии заботливо закрасили в один унылый цвет, как будто художника вызвали на ковёр и объяснили, что перепад цветности пугает зрителя, сбивает его с толку, вгоняет в тревогу, от которой не спасает даже большой попкорн. Вспоминается история постарше: советский прокат так же поступил когда-то с «Конформистом» Бертолуччи — фильм не только перемонтировали, но и обесцветили, выпустили чёрно-белой копией, хотя снят он был в цвете и цвет там значил не меньше, чем сюжет. Тогда за ножницы и краску отвечали идеологические цензоры с понятной повесткой, с фамилиями, с кабинетами, с товарищем, которому надо было докладывать. Сегодня — анонимные заботники о зрительском удобстве, у которых повестки нет вовсе, есть только инстинкт подстелить соломку там, где никто и не падал, и назвать это заботой, потому что слово «цензура» давно вышло из моды, а привычка осталась ровно та же, только теперь она приходит в костюме менеджера по прокатной стратегии.
Гарантийный случай: пиджак вошёл, а вышел другой
Это ещё что. Весь фильм целиком достоин отдельной рубрики в разделе «Киноляпы», причём с пометкой «звёздное издание», потому что рядовой ляп — это когда у солдата в кадре часы наручные не той эпохи, а тут ляпнули целого человека.
Джерард Батлер входит в сцену в одном костюме, а до её финала добирается уже в другом. Не оговорка монтажёра, не досадная накладка — прямая улика. Ножницы работали так резво, что забыли переодеть героя обратно, и получился гражданин, который между двумя соседними склейками успел заскочить домой, принять душ, погладить пиджак и вернуться на сцену убийства с иголочки. Убийца, планирующий свой гардероб посреди самого убийства, — такого приёма не было даже у Тарантино, хотя казалось бы, куда уж дальше.
А случилось это потому, что из фильма вырезали не только линии и персонажей, но и сцены насилия, и — цитируем деликатную формулировку — «провокационные фрагменты диалогов». Вырезали топорно, наспех, без внутренней сверки склеек, отчего костюмы теперь скачут по хронометражу, как заяц по огородам, а зритель, если приглядеться, может составить целый гардеробный детектив: в какой момент герой успел переодеться, где спрятал старый пиджак и не выдаст ли его в итоге именно пуговица.
И вот тут самое смешное, товарищи: прятать-то особо было нечего с самого начала. Полная авторская версия утекла в сеть ещё до официальной премьеры — то есть настоящий, неукороченный костюм и так уже год висит на заборе на всеобщее обозрение, и его успели рассмотреть все желающие, кроме, разумеется, тех благовоспитанных граждан, кто честно заплатил за билет и получил укороченную версию с бонусом в виде скачущего гардероба.
Сорок пять человек в цеху при одном утюге
Но мы с вами, граждане, всё равно впереди планеты всей. То, что в приличном обществе не проходит элементарный фейс-контроль любого уважающего себя заведения, у нас встречают красной дорожкой и подают как последний писк сезона. Это примерно как если бы бомж в рваной телогрейке зашёл в дорогой ресторан, а швейцар не только открыл ему дверь, но и лично проводил к лучшему столику у окна, отодвинул стул и подмигнул официанту: несите нашему постоянному гостю самое лучшее.
Судите сами. В титрах «Кодекса Данте» значатся сорок пять продюсеров — сорок пять человек в одном цеху, притом что утюг там, судя по результату, был один на всех, да и тот, кажется, с перебитым терморегулятором. Бюджет — двадцать пять миллионов долларов. Профинансировал всё это ювелирный дом Cartier, а на Венецианском фестивале тот же самый Cartier вручил Шнабелю приз за вклад в киноискусство. То есть контора сначала оплатила банкет, а потом сама себе на этом банкете поаплодировала, купив зал целиком, включая жюри в первом ряду.
Финальный монтаж режиссёру лично гарантировал глава Netflix Тед Сарандос, и Шнабель этот монтаж у Netflix героически отбил, отстоял, не дал ни кадра тронуть — чтобы месяц спустя без единого выстрела потерять его в приёмном пункте на районе, где никакой Сарандос уже не поможет и никакие гарантии не действуют. На самом Netflix фильм не вошёл даже в десятку недели, уступив «Шреку», «Турбо» и «Фабрике футбола» — мультикам из видеопроката, которым больше двадцати лет и которые давно все видели наизусть, но всё равно выбрали пересмотреть, лишь бы не это. В России же за первые четыре дня картина собрала сорок миллионов рублей и заняла почётное третье место — между байопиком Майкла Джексона и очередным «Холопом», ровно там, где ей, видимо, самое место.
Но и костюм-то, признаемся, был кривой
Впрочем, мы даже порезать нормально не умеем. Такое ощущение, что русскую версию монтировали где-то на складе два пьяных грузчика и тётя Клава кладовщица, у которой на всё про всё был один вечер, один нож для колбасы и график до шести.
Но сейчас будет честный поворот, без которого весь этот фельетон превратился бы в банальное враньё. Дело в том, что здесь никто не прав. Фильм и без всякого складского монтажа был плох сам по себе — 28% положительных у критиков, 4,9 на IMDb, оценка, за которую даже двоечник краснеет. Связка времён надуманная, любовная линия мертворождённая, Джейсон Момоа выдаёт итальянский акцент уровня «а-лика-да», Батлер под тиарой не может спрятать шотландский выговор, а Айзек играет средневекового флорентийца с интонациями лондонского клуба. Скорсезе в бороде трясёт головой и бормочет что-то о том, что жизнь — это дуновение, и хочется верить, что дуновением скоро всё это и закончится.
Обычно, когда режут шедевр, мы плачем, скорбим, пишем гневные письма в министерство культуры, требуем расстрела виновных хотя бы в переносном смысле. А тут порезали рыхлую, самовлюблённую громадину, и без того плохо стоящую на ногах, — и стало не лучше, а просто короче. Ножницами нельзя вылечить кривой крой, можно только сэкономить зрителю пятьдесят минут его законной жизни, которую он и так потратит потом на споры в чатах, а мог бы на что-нибудь полезное. Из двух с половиной часов претенциозного пафоса сделали час сорок претенциозного пафоса — арифметика для тех, кто до сих пор верит в чудеса и в то, что редактура спасает то, что было плохо задумано.
Десятый круг, о котором Данте не догадался
Данте расписал ад по кругам с бухгалтерской дотошностью: чревоугодники отдельно, скупцы отдельно, предатели вморожены в ледяное озеро согласно степени тяжести содеянного. Педант, каких поискать. Продумал всё — и не предусмотрел только одного круга.
Того, где нет ни огня, ни серы, ни воя, а стоит обычное окошко приёма, на липкой стойке лежит квитанция, и вежливый голос из-за стекла сообщает: ваша вечность готова, укорочена на треть, перекрашена в ровный бежевый, папа римский утерян при чистке, костюм на выходе сидит криво, но это уже вопрос не к нам, а к оригиналу — претензии по фасону, соответственно, не принимаются, распишитесь вот здесь.
И вы распишетесь. Все распишутся. Потому что деваться совершенно некуда, потому что квитанция уже на руках, а очередь за спиной дышит в затылок и спешит на сеанс, у неё тоже свои планы на вечность и никому нет дела до вашего оригинала. После этого — тишина. Не та возвышенная, дантовская, где за ней всё-таки брезжит свет, а самая обыкновенная, приёмнопунктовская, в которой слышно только, как где-то в глубине склада щёлкают ножницы по расписанию — до следующего клиента, до следующего оригинала.
