Ночь, спальня, идеальный американский дом — ипотека закрыта, жена красавица, сын спит через стену. Дэвид Берроуз открывает глаза и понимает: он весь в крови. Не в своей. В крови трёхлетнего Мэттью. Камера держит этот кадр так долго и так со вкусом, будто оператору заплатили отдельно за каждую секунду чужого ужаса: вот руки, вот пижамка с супергероями «Марвел», вот лицо мужика, у которого прямо сейчас отваливается жизнь, причём отваливается медленно, под скрипку, с одной идеально подсвеченной слезой — ну точно как у тёщи на похоронах, когда она знает, что на неё смотрят родственники и надо держать лицо скорби, не забыв при этом проверить, не съехала ли шляпка.
Так, граждане присяжные, платочки в карман, сопли — обратно. Музыку выключаем, свет включаем нормальный, рабочий, без скрипки. Потому что дальше — не про горе. Дальше про то, как на детском трупе делают кассу, причём делают её с таким же конвейерным усердием, с каким бухгалтер оборонного завода клепает квартальные отчёты — без эмоций, по графику, премия в конце месяца. Это не зал суда по делу об убийстве ребёнка. Это разборка цеха, который тринадцатый раз подряд продаёт публике один и тот же полуфабрикат горя в новой упаковке — и публика тринадцатый раз берёт, как с прилавка беляши: вроде знаешь, что вчерашние, а руки сами тянутся. Судить сегодня будем не Дэвида Берроуза. Судить будем тех, кто превратил его персональный кошмар в сериал с регулярностью корпоративного банкета — раз в год, с тостами, с неизменным меню и одним и тем же тамадой.
Харлан Кобен и его пельменный цех имени самого себя
Давайте посчитаем, граждане, благо считать тут есть что. «Пропавшая» — был пропавший ребёнок. «Не говори никому» — был пропавший ребёнок и отец, который не спит. «Безопасность» — школа, тревога, родитель на нервах. Польский клон — пропажа, отец, нервы. Аргентинский клон — то же самое, только с мате вместо кофе и сальсой вместо кантри. Британский клон — отец бежит, прокуратура давит, зритель плачет в нужных местах по расписанию, как на похоронах строго по программе церемонии. И вот теперь — «Я тебя найду», тринадцатая, а по иным подсчётам уже четырнадцатая партия с одного и того же завода, и завод этот называется Харлан Кобен Inc., хотя по уму его давно пора переименовать в Комбинат детского горя имени самого себя, с доставкой на дом и подпиской на год.
Представьте себе цех на окраине, где вместо мяса в фарш кидают пропавшего ребёнка, вместо лука — отца с трясущимися руками, вместо соли — твист на последней странице, и весь этот фарш проворачивают через мясорубку по триста страниц минимум раз в год, без отпуска, без больничного, без перекура — потому что план есть план, а читатель ждёт у проходной с авоськой. Бригадир там, ясное дело, сам Кобен, и работает он с таким лицом, с каким сосед дядя Витя из соседнего подъезда меняет летнюю резину на зимнюю: без эмоций, на автомате, зная каждый болт наизусть. Достаёт из шкафа болванку «безутешный родитель», достаёт болванку «исчезнувший ребёнок», свинчивает, упаковывает в суперобложку — готово, можно нести в типографию и сразу записываться на следующую партию.
И вот что прекрасно — никто и не скрывает, что это конвейер, меньше всего сам Кобен. Человек не строит из себя Достоевского с трясущимися от высоких материй руками, он просто открыто шьёт одну и ту же телогрейку из сезона в сезон, потому что телогрейка греет, телогрейка продаётся, и в магазине за ней очередь. Никакой драмы тут нет — есть нормальный конвейерный цех с нормальным планом продаж, просто вместо гаек он точит человеческое горе, и за это горе нам с вами предлагается переживать заново каждый год, будто в первый раз, будто мы ничего не помним про прошлогоднюю партию.
Что с вами случилось, дорогие, или Достоевский отдыхает в сторонке
А теперь, граждане, развернём камеру на нашу сторону экрана, потому что тут начинается отдельный цирк, причём без всякого Netflix, свой, домотканый. Открываешь любой чат, любой форум, любую кухню в любом городе от Калининграда до Владивостока — и везде одно и то же: обсуждают американского отца, американского сына, американскую тюрьму, как будто это не сериал про чужую беду за океаном, а минимум вторая часть «Преступления и наказания», только с погонями. Тёти на работе шепчутся у кулера с таким лицом, будто решают судьбу человечества: «А ты досмотрела? А он правда не убивал? А я как чувствовала!» Мужики в курилке обсуждают побег из тюрьмы серьёзнее, чем собственную ипотеку, хотя ипотеку, в отличие от Дэвида Берроуза, платить им самим, а не сценаристам.
Хочется спросить со всей доступной деликатностью: дорогие, у вас вообще всё в порядке? Страна, в которой драм на квадратный метр хватит на сто сезонов любого Netflix, страна с собственным океаном трагедий, причём трагедий куда более забористых, чем выдуманный американский папа в выдуманной американской тюрьме, — и вот эта страна садится вечером, заваривает чай покрепче, достаёт сушки и переживает чужое горе с придыханием, будто оно своё. На кухне разворачивается целое застолье по случаю просмотра: один режет колбасу, другой разливает, третий комментирует сюжетные повороты с видом профессора литературы, хотя десять минут назад путал Кобена с Кардена.
И ладно бы обсуждали что-то штучное, выстраданное, штучный авторский продукт. Нет же — обсуждают именно конвейерную партию, ту самую, тринадцатую по счёту, с теми же ингредиентами, что и в прошлогодней, и в позапрошлогодней. То есть нация, способная плакать над собственной классикой неделями, тратит вечер за вечером на пересказ друг другу чужого полуфабриката, будто перед нами вышел не очередной сериальный продукт, а как минимум новая глава из жития. Достоевский, узнай он, на чьём фоне его теперь обсуждают за столом, наверное, перевернулся бы в гробу — а потом снова лёг, потому что и так всё понятно.
Синий титан в робе с биркой, или Джейк Салли идёт по этапу
И вот на арену выходит главный номер программы — Сэм Уортингтон, артист, которого весь земной шар, даже тот, кто отродясь не открывал журнал про кино, знает по одной-единственной роли: синий десятиметровый воин с хвостом и луком из «Аватара», самого кассового фильма в истории человечества. Лицо своё этот человек сдал в аренду планете Пандора лет пятнадцать назад и с тех пор живёт с процентов, появляясь то тут, то там уже без синей краски, но публика всё равно видит хвост. Тот же самый Уортингтон, привычный к тому, что вокруг него на площадке рушатся целые экосистемы и горят бюджеты размером с годовой доход небольшого островного государства, теперь натягивает на себя застиранную тюремную робу и бегает по американской глухомани пешком, доказывая фермерам, полицейским и зрителю, что не убивал собственного сына. Контраст такой, что хочется зааплодировать ещё до начала номера: вчера — воин верхом на летающем драконе, сегодня — мужик в кедах, перелезающий через сетку-рабицу, потому что бюджета на каскадёра уже не хватило.
Тут стоит отдельно посмаковать сам момент перехода: только что человек спасал инопланетную цивилизацию от земной корпорации, и тут — бац — играет обычного гражданина, у которого нет ни хвоста, ни спецэффектов, одна слеза и одна рубашка на все восемь серий, потому что бюджет сериала и бюджет «Аватара» соотносятся примерно как стакан кваса и Ниагарский водопад. Масштабный артист, привыкший рычать на голову выше человеческого роста, теперь должен убедить зрителя, что эти бегающие глазки — отцовское горе, а не рефлекс воина, забывшего переодеться после смены.
Рядом, для массовости номера, топчется группа поддержки. Бритт Лауэр — актриса, известная по сериалу «Разделение» про офисных сотрудников с раздвоенным сознанием, — здесь смотрит так, будто ей вот-вот вручат уведомление о сокращении штата. Майло Вентимилья, прославившийся семейной драмой «Это мы» про большую американскую семью, обязан, кажется, по негласному контракту появляться в каждой подобной истории — иначе жанр сочтут неполным. И Мадлен Стоу, актриса старой школы, известная по фильму «Последний из могикан», играет здесь почтенную даму с прошлым богаче, чем у всех остальных героев вместе взятых. Все они честно отрабатывают роль массовки при главном фокусе вечера: смотреть, как бывший Джейк Салли заново учится плакать без хвоста.
131 миллион часов умиления против троечки с занесением, или Суд, на котором никто не явился
Так, граждане, а теперь самое вкусное место программы — приговор, причём сразу два, и оба по одному делу, и оба, что характерно, друг другу противоречат, как два соседа по даче, один говорит «забор мой», другой — «нет, мой». С одной стороны баррикады — зритель, рядовой, простой, с пультом в одной руке и пельменем в другой: за первые четыре дня насмотрели сто тридцать один миллион часов, рекорд года для Netflix, такого даже «Уайт Лотус» не выжал. За неделю — двадцать четыре миллиона просмотров, это уже не цифра, это уже как очередь за гречкой в плохие годы, только вместо гречки — мужик в тюремной робе, который бегает по лесу. Зритель тут присяжный без претензий: посмотрел серию, всхлипнул, нажал «следующая», и плевать ему, что внутри пельменя третий день один и тот же фарш — лишь бы горячий и быстро доехал.
С другой стороны баррикады — критик, и вот тут зал суда внезапно засыпает. «Роттен Томатос» — шестьдесят процентов, «Метакритик» — пятьдесят пять баллов, формулировка — «смешанные отзывы», то есть никто. Этот судья давно работает, как кассирша в почтовом отделении: не глядя в глаза, не глядя в посылку, штамп — следующий, штамп — следующий. Прошлогоднему Кобену поставили такую же троечку, позапрошлогоднему — такую же, и этому занесут такую же, потому что думать всякий раз заново — это лишние телодвижения, а зарплата от этого не меняется.
Так что получает каждый по заслугам. Зрителю — за то, что ему можно подсунуть любую разогретую в микроволновке драму, и он сожрёт, если она бежит быстро и кричит на нужной громкости, ровно как тёще на корпоративе всё равно, что в салате, если там майонеза побольше. Критику — за штамп вместо мнения, за галочку вместо разбора, за вечную тройку, которая всех бережёт от лишней ответственности: поставишь шестёрку — обвинят в продажности, поставишь двойку — обвинят в снобизме, а вот шестьдесят процентов не обижают никого и ни к чему не обязывают, удобно, как разменная монета в кармане. И когда зал суда наконец расходится, выясняется смешная вещь: оба остались при своём, обоим хорошо, никто никому не должен и не обязан пересматривать вердикт, а единственный, кто проиграл это дело без всякой апелляции, — сам Дэвид Берроуз, чью персональную беду превратили в котлету с двумя противоположными отзывами на упаковке, причём оба отзыва, по сути, говорят одно: не вникали, но взяли.
Книга была про тоску, а приехал боевик, или Как сонную таблетку перепутали с энергетиком
А теперь, как и положено по уставу рубрики «Кинокнига», сверим бумагу с экраном, потому что спрос с нас особый — на бумаге первичный материал, а уж насколько его извратили, это нам и положено выяснить. На бумаге у Кобена сидел мужик, который даже не дёргается доказывать невиновность — какой смысл, сын всё равно мёртв, — и просто гниёт в камере, как старая картошка в подвале, никому не нужная, забытая в углу, с тем же тусклым взглядом и той же безнадёжной плесенью на боку. Замысел честный: показать человека, у которого отняли последнюю причину просыпаться по утрам. Книгу можно было держать на одном этом разломе без единого выстрела, как держат тесто на одной закваске — медленно, тихо, без спецэффектов, без единого взрыва на горизонте.
А экран на эту тишину посмотрел и сказал: нет, дорогой, восемь часов мужика, который сидит и думает, мы зрителю не впарим, он за это время сходит на кухню три раза, заварит чай, посмотрит видео с котятами и не вернётся. И тихую драму начали колоть, как бабушку колют витаминами перед поездкой к внукам, — сначала побег из тюрьмы, потом погоня по лесу, потом погоня по трассе, а в конце каждой серии вешают крюк, на который зритель должен повиснуть зубами, иначе он просто уйдёт спать, не дотерпев до развязки и плюнув на всю эту американскую родительскую тоску.
В итоге получили классический случай подмены: тихую таблетку от бессонницы продали как энергетик и впихнули в банку с весёлой этикеткой, чтобы покупали бодрее и без раздумий, как берут банку повеселее в магазине у вокзала, не читая состав. Книга спрашивала тихо: как жить дальше, если у тебя отняли смысл? Сериал орёт громко: успеет он перелезть через забор или не успеет? Это вопросы разного калибра, примерно как сравнивать молчание в церкви и крик кондуктора «Двери закрываются!» на перроне — но платформе нужен был именно крик, потому что молчанием подписку на год не продашь, а хорошей погоней по лесу — запросто, и зритель ещё спасибо скажет за то, что не заставили думать дольше сорока минут подряд.
Финал без аплодисментов, или Последняя пачка с конвейера
Так вот, граждане. Индустрия давно научилась штамповать детское горе с той же бесперебойной ритмичностью, с какой завод гонит пельмени на ленте — меняется этикетка, меняется имя актёра, меняется страна перевода, а фарш внутри всё тот же, тринадцать лет один и тот же, и никто на фабрике не краснеет. И самое горькое тут вовсе не Netflix, не Кобен и даже не синий титан в тюремной робе. Самое горькое — что спорят об этой партии теперь не только в Америке, где её слепили, а на кухнях за тысячи километров от съёмочной площадки, всерьёз, с придыханием, будто от исхода этого спора что-то решится в их собственной жизни. Не решится. Просто завод сделал свою работу хорошо, и заявку на следующую партию уже принимают.
