Случилось. Эдуард Успенский начал переворачиваться в гробу — медленно, с достоинством, как хорошо провёрнутый шампур, — и добился этого человек, которому есть только одно название. Не режиссёр, не постановщик, не «автор картины». Сарик. Одно слово, короткое, как щелчок кассового аппарата.
Первого января страну построили и завели в комнату страха, под названием, которое нам в детстве нам грело душу, а теперь ужасает. «Простоквашино», в постановке Сарика Андреасяна.
Вывеска ласковая, «6+», лампочки моргают, кто-то у входа рвёт билеты и улыбается так, будто вам сейчас будет хорошо. Вас усадили в вагонетку, пристегнули ремнём ностальгии — и полтора часа катали мимо чучел. Медленно. Чтоб рассмотрели каждое.
Потому что это не кино. Это паноптикум. Аттракцион «Советское детство», где всё, что вы любили тёплым и живым, стоит теперь на постаментах, набитое опилками и подсвеченное снизу зелёным. Сарик — не рассказчик у этого костра. Сарик — чучельник. Он не оживляет. Он берёт зверя, вынимает из него всё, что дышало, засыпает внутрь синтетический наполнитель, вставляет два стеклянных глаза — и ставит на рельсы. И зверь едет. Едет мимо вас, покачиваясь, с той самой мёртвой улыбкой, от которой на детских утренниках плачут не от радости.
Мы этот адрес знаем. Мы сюда уже заходили. В прошлый раз здесь доили — стояла корова, тянули из неё до последней капли и разливали по банкам с этикеткой «семейное кино». Теперь корову увели. Теперь тут потрошат. Инструмент сменился, вывеска та же, свет всё так же зелёный.
Заходите, не толпитесь. Формалином не запачкаетесь — тут всё уже засушено до вас.
Экспонаты с нарисованной шерстью
Дальше — главные номера программы: кот и пёс. Свет, туш, занавес разъезжается — и на арену выкатывают не зверей, а хорошо отрепетированных манекенов на шарнирах, будто их выдали напрокат в бюро добрых услуг вместе с гробовой доской подешевле. Шерсть прорисована волосок к волоску, ателье три месяца шило кота, — а зенки как из отдела уценённых товаров: стеклянные, немигающие, посажены раз и навсегда, будто их прибили гвоздём.
Публика три секунды подумала — и вынесла приговор прямо из зала, между сплёвыванием шелухи от семечек: «плохо сгенерированный ИИ». Не критик сказал, заметьте, — тётка из соседнего ряда сказала. И тётка права, потому что когда сорок лет спустя родного советского кота принимают за нейросетевую отрыжку — это не претензия к рендеру, это справка из вытрезвителя, выписанная всей студии разом.
Деревню, к чести балагана, отгрохали настоящую — в чистом поле, с нуля, гвоздь к гвоздю, как показательный дом культуры к приезду комиссии из района. И вот в этом весь номер: чем добросовестнее декорация, тем мертвее выходит представление. Простоквашино у Андреасяна свежевыкрашено, свежепахнет лаком, будто ЖЭК только вчера сдал объект, — и оттого выглядит не деревней, а стендом на ВДНХ «Как жили колхозники», куда сейчас войдёт тётенька-экскурсовод и монотонно расскажет про надои.
С голосами тоже цирк с конями, и тут отдельный номер на бис. Матроскина озвучивает Антон Табаков — сын того самого, оригинального Олега Табакова. Кота передали по наследству, как двушку у метро: не своя фамилия — не видать роли, семейная прописка. А вот Шарика в трилогии лаял великий Лев Дуров, давно покойный, — и в опустевшую шкуру просто заселили Павла Деревянко, как в освободившуюся жилплощадь въезжает новый квартирант. Кто там раньше жил, дорогой зритель, вас никто спрашивать не будет — прописка переоформлена, собес в курсе.
И вот сидит зал, семьями, с попкорном, и смотрит на этот аттракцион с открытым ртом — не от восторга, а как смотрят в поликлинике на рентген собственного скелета: вроде узнаваемо, вроде твоё, а как-то не по себе. Кот молчит глазами. Пёс лает чужим голосом. Деревня блестит краской, как гроб на похоронах за счёт профсоюза. Занавес пока не падает — худшее, дорогие зрители, ещё впереди.
Восковая мама с заклинившим сервоприводом
Теперь — святая святых аттракциона, тот самый экспонат за красным канатом, у которого на табличке особая пометка: «Руками не трогать, дёргается само». Это мама Дяди Фёдора в исполнении Лизы Моряк, супруги главного чучельника. И вот в чём фокус: во всей витрине, где даже кот стеклянными глазами хлопать не умеет, именно этот манекен вдруг оживает — кривляется, машет руками, будто внутри и правда кто-то есть. Секрет прост, как амбарный замок: этот экспонат в витрину лично поставил муж. Остальным куклам просто стоять и молчать, а этой чучельник персонально завёл пружину.
Зрительный зал, надо отдать ему должное, поставил диагноз хором, без суфлёра и без всякого сговора: кривляется, переигрывает, рука вечно на поясе, будто вешалка украла роль у актрисы. Сотни отзывов, разные люди, один и тот же приговор — а значит, это уже не вкусовщина, это медицинский факт, зафиксированный массово, как эпидемия в отдельно взятом кинозале.
И вот тут наступает самый смачный номер всего балагана: сам сценарий не выдержал и первым дал пощёчину собственной приме. Реплика про чай — холодный и несладкий, как ваша жена — звучит прямо в кадре, про маму Дяди Фёдора, которую играет реальная жена режиссёра. Сценарист, сам того не желая, устроил разоблачение почище любого критика: фильм сдал свою же звезду с потрохами раньше, чем успела выйти хоть одна рецензия.
А начинка у этого манекена и вовсе картонная. Пропал единственный сын — гуляет где-то по деревне без присмотра, а маму больше волнует, влезет ли она в купальник для поездки в Сочи. Не мать ищет ребёнка — актриса примеряет наряд для отпуска. Вот она, разгадка заклинившего сервопривода: внутри и правда пусто, там только пружина, которую завёл муж.
Смешнее всего то, что оригинальную маму сорок с лишним лет назад никто и не видел в лицо — просто рисованный контур и голос Валентины Талызиной за кадром. И этого хватало с избытком: голос тёплый, ровный, живой, ему верили безоговорочно. А тут — живая женщина, из плоти и крови, с настоящим лицом, и умудряется быть холоднее нарисованной линии сорокалетней давности. Было двумерное — было живым, стало трёхмерное — стало воском. Можно нарисовать душу, а можно нанять актрису и всё равно её не получить.
Касса ревёт, зал храпит
Цифра для затравки: «Простоквашино» Сарика Андреасяна собрало в прокате два с половиной миллиарда рублей при бюджете в полмиллиарда. Касса ревёт не переставая, деньги текут рекой — а зал в это время, как выясняется из отзывов, откровенно скучал: сюжет знакомый до последней реплики, шутки не смешат, актёры переигрывают. Вот и весь фокус этого циркового номера: продать скуку дороже, чем стоит настоящее зрелище.
И вот факт для отдельного смеха: этот детский фильм про мальчика, кота и пса по кассовым сборам обошёл экранизацию «Мастера и Маргариты» — серьёзную, дорогую постановку про дьявола, бал и всю его свиту. Взрослый роман про сатану проиграл в прокате мальчику с говорящим котом. Дело тут не в качестве кино — дело в простом рыночном трюке: детскую ностальгию продают оптом, за неё держатся крепче, чем за любую новизну, и берут её нарасхват даже подгнившую.
Зрители же в зале, если верить рецензиям и отзывам, устроили своё отдельное представление. Дети откровенно зевали — не могли досидеть до конца, скучно было именно им, целевой аудитории. Мужчины, по свидетельствам очевидцев, откровенно засыпали в креслах к середине сеанса. И только мамы плакали — не от сюжета, а от собственной ностальгии, потому что им показали их детство: узнаваемое, но холодное и ненастоящее.
Первого января в прокат синхронно вышли три семейных фильма, и зрители сами расставили им оценки: «Чебурашка 2» назвали хорошим фильмом, «Буратино» — нормальным, а «Простоквашино» — самым слабым из тройки, невыносимой скукой. И вот парадокс: именно самый слабый по отзывам фильм собрал больше всех денег. Миллиард на голой скуке — вот это фокус так фокус, тут заслуженно нужно аплодировать не режиссёру, а ностальгии как явлению: она одна оказалась продюсером этого успеха.
Итог простой и от этого только смешнее: билет покупали не за кино, а за память о детстве — и заплатили за неё честно, рублём, зная заранее, что развлекать их особо не собираются. Прокатчик доволен, продюсер сияет, а сам фильм стоит в зале никому не интересным экспонатом, который просто оказался очень дорого билетным.
Чучело делают из мёртвого
Живого зверя не набьёшь. Он кусается. А Успенский кусался — будь здоров, всю жизнь: судился за своих же героев зубами, писал в Следственный комитет, в Генпрокуратуру, в Счётную палату, грозил дойти до Страсбурга ради кота и пса. Мороженщиков, продававших пломбир с Матроскиным на обёртке, он тягал по судам лично. Производителя флешек в виде того же кота — тоже. Пока автор дышал — к деревне Простоквашино лучше было не соваться: тронешь — получишь повестку в суд быстрее, чем сценарий на утверждение.
Когда студия однажды выпустила новую серию без его разрешения, Успенский не стал вздыхать в интервью — он пошёл сразу в три инстанции и назвал происходящее правонарушением особо крупного размера, а доказательством ущерба выставил тринадцать миллионов просмотров в первый же день. Это не старческая обидчивость на пустом месте. Это человек, знавший цену собственным героям лучше, чем вся бухгалтерия студии вместе взятая.
И вот развязка, от которой должно похолодеть даже у того, кто пришёл сюда за анекдотами. Конец июля две тысячи восемнадцатого — писателя дожимают, и он наконец подписывает бумаги: права на сценарии и на десяток ещё не экранизированных историй уходят студии, взамен — компенсация и обещанный процент. Через две недели, четырнадцатого августа, его хоронят. Подписал — и умер. Хронология сработала точнее любого сценариста: сначала бумага, потом крышка.
Игла таксидермиста, что характерно, появилась ровно тогда, когда зверь перестал кусаться. Не раньше на неделю, не позже на месяц — ровно в тот момент, когда судиться стало больше некому.
А теперь про верстак, за которым сегодня стоят вполне живые люди. Успенский при жизни лично умолял этих самых актёров не участвовать в продолжении — писал открытое письмо, просил Охлобыстина и Табакова отказаться от ролей, пока ещё мог сказать это вслух. Просьбу выполнили ровно наоборот. Один теперь Печкин. Другой озвучивает того самого Матроскина, из-за которого шли суды, повестки, жалобы сразу в три инстанции.
Пришли набивать чучело сразу после похорон — и не постеснялись вынести в титры отдельную благодарность покойному. За неоценимый вклад. В собственные же гастроли по его могиле — с оркестром, овациями и приличным гонораром для всех, кроме того, кто уже не мог ничего подписать в ответ. Он бы, конечно, подал в суд и на это. Не успел.
В подсобке сохнет "Зима"
У Успенского Дядя Фёдор — не леденец на палочке для умильных бабушек, а маленький бунтарь с характером гвоздя. Мальчик уходит от родителей без спроса, сам заводит хозяйство, сам решает, с кем жить и как. Пишет письмо, а не спрашивает разрешения. Заводит кота, которого запретили заводить. Это книга про самостоятельность, а не про послушание. Про то, что взрослеть — значит однажды хлопнуть дверью и не оглянуться, а не выпрашивать одобрение у мамы с чемоданом купальников для Сочи.
От этого бунта в комнате страха осталось ровно одно чучело в тесной кофточке не по размеру. Оно старательно, слово в слово, проговаривает выученный текст нарисованным зверям — и в этом весь номер: живой бунтарь из книги превратился в манекен, читающий по бумажке инструкцию, как правильно сбежать из дома. Персонаж, который у Успенского хлопал дверью, теперь послушно кивает по команде режиссёра, будто ему выдали методичку с указаниями, где встать и когда моргнуть.
Но занавес не закроют, не надейтесь. Прямо перед титрами, ещё в темноте зала, на экран уже выкатили анонс следующего аттракциона: «Зима в Простоквашино». Нарезку кадров показали заранее, а значит, чучело давно готово и просто сохнет в подсобке до нужного сезона, дожидаясь своей вывески. У входа в этот балаган Тина Канделаки уже рвёт билеты на следующий сеанс: пообещала зимний эпизод ровно через год, ещё до того, как публика вышла из первого зала с ощущением, что её обманули на кассе.
Так и живём: одно чучело уже выставлено на всеобщее обозрение, второе сохнет на верстаке, третье уже согласовано и стоит в графике — очередь мёртвых сказок у чучельника не заканчивается никогда, свет над мастерской не гаснет ни на минуту. Свежую партию набьют аккурат к Новому году, под ту же вывеску, с той же табличкой «6+», для той же благодарной публики, которая снова купит билет — и снова уснёт в первом ряду, даже не спросив, кого набивают на этот раз.
Свет гаснет, вагонетка едет
Чучело можно обрядить во что угодно. Мамин фартук — пожалуйста. Голос Табакова — включим. Табличка «6+» — повесим у входа, чтобы дети шли первыми. Всё это чучело перетерпит молча, потому что молчать — единственное, что у него теперь получается хорошо.
Оно не залает на чужого. Не сбежит в деревню без спроса. Не напишет письмо родителям и не хлопнет дверью назло режиссёру. И самое главное — не подаст в суд, никогда и ни на что. Вот в чём весь секрет ремесла: мёртвое не судится. Живой автор кусался сорок лет, таскал студию по инстанциям, портил всем праздник. Чучело улыбается на кассе не переставая и никому не пишет жалоб.
Это и есть настоящая находка Сарика. Не деревня в чистом поле, не CGI-шерсть, не голоса из подсобки. Находка простая: мёртвый автор — идеальный соавтор. Молчит на всех этапах, не требует гонорара, не срывает премьеру звонком в прокуратуру, не пишет открытых писем актёрам. Со всей франшизой у него теперь ровно одни отношения — контракт подписан заранее, и обжалованию, что характерно, не подлежит.
Вагонетка едет дальше по рельсам — медленно, мимо экспонатов, туда, где в подсобке уже сохнет следующая партия, зимняя. Свет над аттракционом не гасят никогда: касса работает без выходных, экскурсии продолжаются, табличка всё та же, дети всё так же исправно зевают в нужных местах.
Занавес не падает. Он просто больше никому не нужен.
