Если бы классикам двадцатого века предложили описать нынешнюю цензуру, они бы не поверили. Не «обязан сжечь», не «подписать изъятие», не явиться с обыском в типографию. Просто снять с поставки, вычеркнуть из реестра, поправить файл задним числом — и книга не запретена, книга отсутствует. Не изгнана, а вычеркнута. Не сожжена, а «снята с публикации», как обидная подпись с фото.
Один октябрь — три истории из трёх стран, и во всех трёх исполнители не подпрыгивают над головой на трибуне, а скучно листают регламенты. В России антиутопию про начальство, которое нормирует снег, убрали распоряжением ведомства, которое само никогда не читало. В России — но уже в другой ветке, советской, — переиздали роман так, что в нём исчез текст, из которого когда-то склеили главный конспирологический апокриф эпохи. А в Великобритании ирландская звезда мировой прозы сняла себя с продажи — не запретительным актом, а бухгалтерской проводкой: издательству закон не разрешает передавать ей её же деньги.
Признайтесь, вы ждёте здесь слово «пир». Его не будет. Ножницы больше не хрустят на площади. Они шуршат в юристской кабинке. И это, если вдуматься, хуже: костёр хотя бы собирает толпу и оставляет пепел, по которому потом пишут мемуары. От бумажки-уведомления мемуаров не напишешь — только чек.
Снег по норме
Начнём с самой идеальной симметрии, какую можно придумать. Роман-антиутопия: страна, где вечная зима, власть у Партии холода, еда по карточкам, а несогласных отправляют в морозильную камеру. Снег — не погода, а норматив: его надо поддерживать, как проездной и веру в завтра. Первая книга дилогии, «Двести третий день зимы», вышла в 2024-м, вторая, «Весна воды», — в марте 2025-го у издательства «Поляндрия No Age» .
Сюжет для нашего цирка лучше не придумать в студии по вызову. В реале-то — что случилось в октябре. Роскомнадзор включил обе части в Единый реестр запрещённой информации и в Реестр книжных экспертиз ЭЦ РКС: уведомление об удалении страницы «Весны воды» появилось на портале «Год литературы» 7 октября со ссылкой на письмо РКН от 2 октября 2026 года, а страницу «Двести третьего дня зимы» сняли ещё в июне — по решению, датированному 8-м числом . Обе книги исчезли с сайта издательства и из каталогов «ЛитРеса» и «Читай-города». Причины запрета «не раскрываются» — прекрасно, прекрасно: у Партии холода, заметьте, причины тоже не раскрываются, у них просто рассветает очередная бесконечная зима.
Издательство вежливо подтвердило: да, распоряжение ведомства. Сама Ольга Птицева подтвердила изъятие из магазинов — спокойным постом в канале, без единого лозунга . Она вообще человек, с которым этой истории больше всего неловко: молодая писательница из Певека, выросшая в жанре Young Adult под псевдонимом Олли Вингет, автор «Радиуса хрупкости», ни в каких реестрах не значится, любой статус — только авторский . Её «вычеркнули» не как политика, а как непонятную погоду.
Про причину. Официально — тишина. The Blueprint предположил, со ссылкой на свои источники, что в дело могло пойти «обнаруженное в книге» — по его версии, речь о признаках пропаганды нетрадиционных сексуальных отношений; и правда, в вечной зиме Птицевой расцветают жёлтые нарциссы, а власти обвиняют в этом оппозиционеров . Это версия, не приговор — но она идеально встраивается в архитектуру книги: в стране, где нарциссы запрещены как политическая акция, роман о стране, где нарциссы запрещены как политическая акция, запрещают за... впрочем, вы поняли. Зеркало смотрит в зеркало, и в отражении — конверт с уведомлением.
Осталось последнее, почти скульптурное: антиутопию про начальство, которое нормирует снег, сняли с полки распоряжением — нормирующим уже не снег, а чтение. Формула эпохи в одном предложении, больше дописывать нечего.
Даллес из романа
Вторая история начинается с брюликом, который никто не подозревал в контрабанде: с «Вечного зова» Анатолия Иванова. Романа-эпопеи, к которому страна относилась с теплотой, как к хорошей половой тряпке — вещь бытовая, проверенная, по ней сериал показывали, по нему готовились к контрольным по литературе.
В переиздании 2025 года от АСТ монолог Арнольда Лахновского — бывшего жандарма, а во время войны штандартенфюрера СС — сократился с полстраницы до девяти строчек. Это заметила блогер Яна Карачина, и понеслось: тайная цензура, ножницы, затачиваются. АСТ ответило по-инженерному: ничего не вырезали, переиздание 2025 года воспроизводит авторскую редакцию, существовавшую до 1981-го, — там монолог, по их словам, был короче, а расширенная версия появилась позже. И отдельно: «Особенность одного переиздания едва ли может стать поводом для сенсации» .
А теперь к абсурдистскому этажу, где происходит всё самое смешное в этой истории. Тот самый расширенный монолог Лахновского — рассуждения о том, как развалить страну «разобщением национальностей, потерей традиций и нравственных ценностей» — в девяностых оказался так хорош, что его склеили в отдельный текст. Борис Олейник в 1993 году свёл реплики Лахновского в единый монолог и приписал его... директору ЦРУ Аллену Даллесу. Так родился апокриф «план Даллеса», который в 2015 году суд города Асбеста в Свердловской области признал экстремистским материалом — после лингвистической экспертизы листовок, которые в Асбесте весной распространяло местное отделение ФСБ .
Прочитайте вслух, медленно: советский роман-эпопею правят из-за подделки, которую из него же и сделали. Фальшивку, написанную советским поэтом о советском писателе, признал запрещённой советский суд — и теперь советский роман осторожно переиздают так, чтобы фальшивки в нём не было. Круг, за который «Буран» Пастернака скрылся бы со стыда.
И вот сюда — ход конём. Галина Юзефович, у которой канал называется «Рыба Лоцман», взяла и вынула из этой истории главную занозу. Вот её слова дословно: «То есть издательство просто не стало сличать первое издание с последующими (ибо, как говорил герой повести "Буратино", ищи дурака) и выпустило изначальный вариант как наиболее аутентичный — ну, или, что вероятнее, взяли тот, что ближе лежал» . Это, если по-честному, лучшее объяснение за весь скандал: никакой злодейки в чёрном плаще, никакой ножовки — просто редактор АСТ взял первую попавшуюся под руку версию текста, а это, как выяснилось, была версия «Роман-газеты» 1978 года — та, что не прошла ещё главлитовскую цензуру как избыточно предметная. Ножницы в 1978-м хрустели, но не теперь. Кофе — как кофе, банан — как банан: иногда гиперсемиотизация — это просто гиперсемиотизация.
При этом у Юзефович есть и вторая мысль, которую я приведу как её мнение, не своё: «если бы мы правда имели дело с политической цензурой, то, согласитесь, куда разумнее было бы этот фрагмент (с ним можно ознакомиться в публикации "Агентства") оставить, а то так даже расширить и дополнить, уж больно хорошо он соответствует нашей нынешней прикладной идеологии» . И она права: вычеркнутый монолог — о том, как подрывать суверенитет страны «размыванием ценностей». В стране, которая воюет против «родителей 1» и «родителей 2», такой текст следовало бы, по её логике, издать с увеличением, а не изъятием. Значит, действительно: ничего не случилось, расходимся. Ножниц не было — а был скандал, который вырезали из воздуха. Самый дешёвый в сезоне сюжет: стоит ноль, шумит на все обложки.
Но абсурд, как и вечная зима, не кончается на этом. Итоговая петля такая: в стране, где «план Даллеса» — запрещённый экстремистский материал, издание советского романа теперь строится так, чтобы в нём не осталось и следов этого запрещённого текста. То есть крупнейшая антиамериканская фантазия советской литературы стала в России запрещённой. Лахновский победил посмертно: его вычеркнули не американцы, а свои. Это даже не ирония. Это уже фиксация осадка.
Руни до конца пачки
Третья история — самая тихая и потому самая жуткая, как все истории, где бумага остаётся бумагой. Салли Руни, ирландская звезда поколения, автор «Нормальных людей» (тираж больше миллиона экземпляров в Британии и свыше шести миллионов по миру), объявила вместе с издательством Faber, что её книги «больше не могут поставляться в Великобританию ни в каком формате» .
Причина — не указ о запрещённой литературе, не чёрный список, не решётки у таможни. Причина — бухгалтерия. Руни публично поддерживает Palestine Action, протестную группу, которую британское правительство ещё в 2025-м внесло в список запрещённых террористических организаций — после инцидента на авиабазе Брайз-Нортон, когда активисты облили краской два военных самолёта, нанеся ущерб примерно на 7 миллионов фунтов . Руни заявила, что готова направлять доходы от продаж книг на поддержку этой организации. А закон говорит: если ты не можешь передавать деньги человеку, поддерживающему террористическую организацию, — то и продавать его книги становится юридически не в порядке. «Продавать произведения писателя и не иметь возможности передавать прибыль — это недопустимо для издателя», — сказали в Faber .
И Руни отреагировала с достоинством, которое любой издатель по достоинству оценит годами: «Я приложила все усилия, чтобы быть честной с общественностью относительно своих убеждений и намерений, и я полностью готова принять последствия» . Она вообще человек-перфоманс последних лет: осенью 2025-го не поехала на вручение премии Sky Arts в Лондоне, потому что боялась ареста за поддержку запрещённой группы . Писательница, которую не выпускают на сцену за её взгляды, — это сюжет из 1984-го, которого в Британии всегда боялись. Теперь — регламент.
Британские книжные — заметьте, честные до дрожи в коленях — немедленно бросились выяснять, не нарушают ли они закон, продавая её романы со своих полок. Тихий валkommen пришёл быстро: запасы, оставшиеся на складах и в магазинах, продавать можно — только заказывать новые нельзя . То есть формула такова: книга жива, пока не кончилась пачка. Склад — это теперь цензурная граница: пока рулоны с полками не кончились, свобода слова формально соблюдена. Не продаётся — продается. Запрет — без запрета. Удобно: за всё можно не подписываться.
И заметьте, какая архитектура: в этой истории нет ни одного злодея с розгами. Издатель — приличный, писательница — приличная, закон — приличный, есть только бессмысленная бухгалтерская стенка, о которую никто и не разбился, просто тихо обошли, как обходят мокрый знак на полу. Никто ничего не сказал, ничего не запретил, только пачка кончится. В стране, которая гордилась своей способностью спорить с самим собой нестандартными способами, литература отныне тает по бухгалтерским срокам реализации.
Тётя Маша и один механизм
Теперь, если свести эти три истории в одну плоскость — а я обещала это сделать, — получится нечто плотное, как коврик в парикмахерской: три страны, один механизм.
В России антиутопию о стране вечной зимы вычеркнули реестром — о том, что в ней было запрещённого, мы даже не узнали точно: причины «не раскрываются» . Классика жанра: запрет без обвинения, как штраф без протокола. В России — но в другой ветке, ретроспективной, — советский роман-эпопею переиздали в версии без самого обсуждаемого монолога: не запрещено, а «просто редакция». Классика жанра: запрет без запрета. В Британии книги живы, пока есть тираж: запрет без акта, а складом и сроком реализации. Классика жанра: запрет через бухгалтерию.
Классику больше не сжигают на площади. Её снимают с поставки, вносят в реестр, правят задним числом. Исполнитель — не надзиратель с розгой, а юрист, бухгалтер и реестр — скучные профессии с двумя одинаковыми чертами: ни один из них не встанет на защиту книги, ни один не пострадает за её изъятие. Сожгли книгу — есть протокол, есть очевидцы, есть жертва, есть протесты. Сняли с реестра — есть уведомление на портале, которое можно даже не открыть, пока не придёт к вам вопрос.
И вот тут, к моей большой радости, я вспоминаю нашего человека — тётю Машу из Саратова. Тётя Маша не читала ни Птицеву, ни Иванова, ни Руни, и я её за это уважаю, потому что она формулирует всё это коротко и по-человечески, без юридических сводов. «Снег по норме» — говорит она про первую историю. «Даллес из романа» — про вторую. «Руни до конца пачки» — про третью. Тётя Маша, как это водится, понимает всё с первой строки, потому что она не юрист, не бухгалтер и не реестр — она человек. А человек — это тот, у кого ещё не вырезали инстинкт: если книгу тихо убрали, значит, её боялись. Не боятся текста про нарциссы в сугробе. Боятся узнавания в тексте собственной страны.
Маленькая, но важная оговорка — не подставить ножницы и себе. По второй истории я не выношу вердикт «была цензура»: версии расходятся, и версия Юзефович — что вычерк был сделан ещё в советские годы, а современное издательство просто не сличило редакции — настолько удобнее, что хочется в неё поверить. Удобные версии себя, как известно, рушатся не от катастрофы, а от вранья — но пока вранья не видно, записываю в графу «вероятно». АБС, простите, АСТ, кстати, подозревается и в меньшей вине: трижды в одном ответе употребило слово «сенсация» — это, между нами, способ сказать «не трогайте нас», а не опровержение.
Итог: не читается — вычёркнуто
Если резюмировать в одну строку: в трёх странах одна и та же новинка осени — тишина. Не потому, что всё хорошо, а потому, что тишина сделала революцию: огонь пугает, а отсутствие и не пугает вовсе — оно просто не приносит обложек. Никто не занимал книжные полки, не собирал петушиные бои у костра, никто не кричал «низвергнуть». Всё скромно, по-канцелярски: письмо от 2 октября, решение от 8 июня, бухгалтерская справка от Faber. Файл не закрыт, файл не существует.
И это, я думаю, самая хорошая новость года: люди всё ещё умеют пугаться запретов. Тётя Маша из Саратова с первой строки поняла «снег по норме» и «Даллес из романа» и «Руни до конца пачки» — не потому, что она юрист, а потому, что она человек, а человек всегда понимает, когда его начинают считать строкой в реестре. Книги в этом октябре исчезали не потому, что они плохи. Они исчезали потому, что их наконец заметили. Прощай, октябрь. Ты был отличным месяцем — в трёх странах и ни одной книги на месте.
Итог «Книгосмотра»: не смотрим. Уже не показали. Смотрите лучше на тот единственный зрелищный октябрьский сеанс, который никто не отменил: как юрист, бухгалтер и реестр по очереди подметают площадь, где раньше жгли книги, — и как на этой чистой площади ещё остаётся один несгораемый, невозможный, запрещённый экспонат: читатель, который всё ещё спрашивает, где книга. Спрашивает он, кстати, не в ведомство и не в Faber, а в пустоту — и это единственное чтение, которое ещё не удалось поставить на учёт.
