В русской литературе вторые части романов выживают реже, чем хомяки на автобане. Из десяти продолжений восемь пишутся, потому что издатель пригрозил, одно — потому что автор развёлся и алиментов не хватает, и лишь одно — потому что действительно есть что сказать. Кунсткамера русских сиквелов обширна: один прозаик забыл отчество героя и на презентации объяснил это постмодернизмом — ему поверили, потому что в России постмодернизмом можно оправдать всё, включая несварение желудка. Другой отправил в издательство черновик вместо чистовика, критик похвалил «нарочитую лакунарность», черновик переиздали в «Больших книгах», а автор с тех пор пьёт.
Небоходов на этом кладбище стоит в полный рост и не кашляет. «Полётов 2» — не довесок и не фарш из первого романа, а вторая створка алтаря, без которой первая — доска с петлями. Первый «Полётов» заканчивался конвертом без марки, два года читатели строили теории с азартом, достойным лучшего применения, и Небоходов всех переиграл: внутри оказалось то, от чего хочется сесть на кухне и молчать. Ходят слухи, что история автобиографическая, но автор категорически отказывается это обсуждать — и сам отказ красноречивее любого признания.
Пенсионеры при орденах, или Партком голосует за расстрел
Небоходов устроил читателю аттракцион, на котором хочется одновременно хохотать и блевать, — редкое сочетание в русской прозе, обычно предлагают что-то одно. Квартира с лепниной, хрусталь, коньяк, и за столом — полтора десятка дедушек, которые вчера решали судьбы континентов, а сегодня не могут решить, кому идти за сигаретами. Ордена на пиджаках висят, как ёлочные игрушки на вешалке после Нового года, — блестят, звенят, а праздник кончился. Один стучит кулаком так, что подпрыгивает пепельница. Другой сжимает стакан до белых костяшек, будто стакан лично виноват в развале Союза. Третий кивает с достоинством человека, одобряющего не убийство, а выбор обоев в прихожей.
И вот главный — грузный, в очках, бывший хозяин всей идеологической контрразведки — достаёт листочек и зачитывает стихи того, кого собрались убить, с интонацией участкового, составляющего протокол на алкоголика. Это так нелепо и так канцелярски чудовищно, что смех застревает в горле, потому что через минуту эти же руки поднимутся для голосования. «Кто за — принято», немедленный переход к фуршету за ширмой, будто вычеркнули «Разное» из повестки и пошли за бутербродами. Небоходов ни разу не подсказывает, где ужасаться, — сервирует факты, как официант, которому наплевать, что вы заказали, лишь бы тарелки стояли ровно.
Запах кислых щей как машина времени
Современная проза обращается с девяностыми, как провинциальный краевед с динозавром: знает, что был большой, знает, что вымер, а дальше фантазии. Малиновый пиджак, цепь толщиной в трубу, водка «Распутин», братан по имени Серый, который к третьей главе кого-нибудь застрелит, — весь набор написан людьми, чей опыт эпохи сводится к просмотру «Бригады» на диване с пиццей, но кого это останавливало.
У Небоходова девяностые пахнут не порохом и не духами на любовнице авторитета, а кислыми щами из-за соседской двери, одеколоном в лифте и казённой пылью кабинетов, где решались судьбы, а воняло, как в бухгалтерии мебельной фабрики. Его троллейбус ломается на мосту, водительница в оранжевой жилетке лезет на крышу с шестом и матерится так, что голуби разлетаются с проводов, — и это не комическая сценка, а эпоха в абзаце: рогатая машина, которая не доедет до конечной, и женщина, которая всё равно её тащит.
А на фасаде стадиона — портрет певца, которого убьют через три дня. Глаза смотрят на тебя через запотевшее стекло, троллейбус стоит, водительница матерится, и Москва живёт, занятая выживанием. Не декорация — воздух, которым дышишь, пока читаешь.
Два профессиональных лжеца в одной кровати
В шпионских романах женщины делятся на два вида, как грибы — на съедобные и красивые. Первый: роковая стерва в чулках, которая стреляет без промаха и спит с героем ради секретного кода, — у неё всегда красная помада и никогда нет убедительной мотивации. Второй: невинная овечка, завербованная обманом, которая страдает триста страниц, пока герой не увезёт её в закат на угнанном катере. Оба вида написаны мужчинами, которые женщин видели преимущественно на обложках.
Вера Гинзбург — ни первое, ни второе, ни третье, которого до Небоходова не существовало. Она стоит на коленях на холодном паркете — голая, зарёванная — и умоляет не садиться в самолёт. А за два часа до этого чеканила инструктаж голосом диспетчера: пароль, отзыв, микроавтобус, кепка «Yankees». И обе эти женщины настоящие, обе живут в одном теле, и Небоходов не решает, какая «подлинная», потому что понимает: человек не обязан быть цельным, чтобы быть настоящим.
Рядом — мужчина, который влюбился в объект разработки и каждую ночь пересказывает куратору то, что она шептала в темноте. Два лжеца, которые так долго врали по службе, что когда сказали правду — ни один не поверил, и оба оказались правы. Это не love story, и слово «любовь» Небоходов ни разу не выделяет курсивом — просто два человека, разучившихся отличать чувство от оперативной необходимости, и читатель с неуютным узнаванием понимает, что это не только про шпионов.
Братья Коган, урождённые Климовы, летят на историческую родину
Если бы Небоходов принёс эту сцену на питчинг в Голливуд, его вывели бы под руки, потому что такого не бывает — но оно бывает, и только в девяностых, когда Господь явно перепутал сценарии и выдал реальности тот, который готовил для цирка. Салон Як-40, рейс в Тель-Авив: шестеро борцов с мировым сионизмом, десять лет расклеивавших листовки «Россия для русских», летят в обнимку с израильскими паспортами. Соколов — автор брошюр про еврейский заговор — теперь Бронштейн. Бронштейн! Он же Троцкий, которого Соколов проклинал через абзац. Петренко стал Гольдманом. Братья Климовы — братьями Коган, и когда один кричит другому «Держи, еврей недоделанный!», непонятно, он шутит или репетирует новую биографию.
Когда этот летающий анекдот набирает высоту и братья Коган спорят, у кого фото в паспорте получше, а Бронштейн морщится от собственной фамилии, как от зубной боли, — за иллюминатором, бесшумно и неотвратимо, как совесть после третьей рюмки, выплывает F-15 с голубой звездой Давида. Пилот кивает через фонарь с невозмутимостью кондуктора, проверяющего билет у зайца. Братья Коган перестают жевать. Бронштейн роняет фляжку. И в тишине слышно только двигатели и тихий треск мироздания, нашедшего наконец рифму к слову «справедливость».
Единственный честный человек на Лубянке, и ему, конечно, никто не верит
Допросные главы — это Кафка, если бы Кафка ходил обедать в столовую с котлетами за рубль двадцать. Ситуация анекдотическая: контора посадила в подвал собственного сотрудника и требует признания, что он работает на чужих. Сотрудник говорит правду. Контора не верит — в разведке простых ответов не бывает, а если бывают, значит, врёшь ещё изощрённее. Это как вернуть в ресторан стейк, потому что он подозрительно вкусный.
Следователи ходят посменно, как на заводе. Крыса — с бегающими глазками, записывает в блокнотик, даже когда нечего. Очкарик — протирает стёкла каждые три минуты, хотя в подвале нет перепадов температуры, просто нервничает. Блондинка — с маникюром, несовместимым с профессией. Майор — единственный приличный — спрашивает: «Может ли агент любить по-настоящему?», получает тот же вопрос обратно и честно отвечает: «Не знаю, я следователь, моя работа проще». Лучший диалог романа — между человеком в наручниках и человеком, которому на секунду стало стыдно.
А посреди этой вакханалии Полётов произносит фразу, ради которой написан весь роман: у лжи есть каркас — убери балку, рухнет. Правда бесформенна, как вода, нечего ломать. Нельзя сломать кость, которой нет. Просто, как кирпич. И так же больно, если прилетит в лоб.
Рассвет как высшая форма наглости
Нормальный автор шпионского романа заканчивает взрывом, разоблачением или погоней с вертолётами — так написано в методичке, которую раздают на писательских курсах между буклетом «Как создать напряжение» и листовкой «50 способов убить персонажа». Небоходов методичку, судя по всему, скурил в молодости, потому что заканчивает шестьсот страниц крови, химических допросов и перехвата самолёта — рассветом. Птичкой за окном. Женщиной, которая спит рядом и ещё не знает, что проснётся.
Это либо наглость, либо мастерство того уровня, где они уже неразличимы. После всего, что пережил читатель, автор не даёт ни катарсиса, ни морали — даёт тишину и утренний свет на горных вершинах. И читатель сидит с книгой на коленях, как человек, которого выпустили из тёмной комнаты на воздух: вроде ничего не происходит, а дышать не может.
