Есть особый жанр воспоминаний, в котором автор мнит себя архивариусом собственной семьи, а выходит из этого — то ли мемуары, то ли уголовное дело, то ли и то и другое сразу, переплетённое в один том. Александр Гольдфарб написал именно такую книгу. Называется «Быль. Об отце, сыне, шпионах, диссидентах и тайнах биологического оружия». Подзаголовок честнее обложки: он хотя бы перечисляет всё, что туда вместилось, и вы понимаете, что пустой темы не будет — будет всё сразу. Опубликовано издательством BAbook, второе издание вышло 21 августа 2026 года, электронная книга уже в продаже, бумага обещана позже. Свежее не бывает. Гольдфарб, надо отдать ему должное, торопится: то ли потому что материал горячий, то ли потому что в его профессии — он же микробиолог — привык работать с тем, что быстро размножается.
Но прежде чем говорить о содержании, стоит сказать о форме. Тамиздат. Самиздат-тамиздат, как говорили в наши славные семидесятые, — жанр, который в России имеет традицию длиннее, чем у большинства легальных издательств. Отца русской тамиздатной литературы, если позволите так выразиться, звали разными именами, но суть одна: текст, который не прошёл через советскую цензуру, печатался за рубежом и возвращался на родину в чемоданах, в конвертах, а потом — в файловых вложениях. Сегодня тамиздат выглядит иначе: электронная книга, платформа BAbook, без типографии, без цензуры, без посредников. Но суть та же — книга, которую здесь не издадут. Или издадут, но с купюрами. Или без купюр, но с маркировками. И вот тут начинается самое интересное.
Потому что «Быль» — это книга, которая в современной России не может быть издана без маркировок. Блёрб к ней дала Людмила Улицкая (иноагент). Сам Гольдфарб — человек, чья биография сплетена с именами и событиями, которые в нынешнем информационном поле маркируются автоматически: Сахаров, диссиденты, отказники, ЦРУ, КГБ, биологическое оружие, оккупированные территории. Каждое из этих слов сегодня — не просто слово, а ярлык, триггер, маркер. И книга, которая пытается рассказать историю семьи через все эти ярлыки, неизбежно превращается в минное поле, где читатель должен следить не только за сюжетом, но и за юридическим статусом каждого упомянутого. Если в тексте всплывёт Борис Акунин (иноагент; включён в перечень террористов и экстремистов) — маркировка при каждом упоминании. Если Улицкая (иноагент) — то же самое. Получается, что тамиздат 2026 года отличается от тамиздата 1976 года лишь тем, что КГБ больше не составляет папки — оно составляет списки. А списки, как известно, длиннее папок.
Впрочем, к делу. Содержание. Три поколения одной семьи внутри двадцатого века — формулировка, которая звучит сухо, но за ней стоит жизнь, которую сухими формулировками не передашь. Дед — старый большевик, советский разведчик в США, участник «атомного шпионажа». То есть человек, который верил в революцию достаточно, чтобы шпионить для неё за океаном, и достаточно, чтобы передать эти убеждения сыну, который потом от этих убеждений откажется. Сын — то есть отец автора — известный микробиолог, которому годами не давали выездную визу. КГБ заподозрил его в передаче секретов ЦРУ. Заподозрил ошибочно. Но об этом — ниже. И наконец, сам автор — Александр Гольдфарб, студент МГУ из привилегированной еврейской семьи, диссидент из круга Сахарова, отказник, потом Израиль и армия на оккупированных территориях, потом отдел микробиологии Колумбийского университета и спор о том, есть ли в СССР тайная программа биологического оружия.
Вот эта цепочка — дед-сын-внук — и есть главный нерв книги. Не сюжета, а нерва. Потому что сюжет здесь — это биография, и биография не одна, а три, и каждая из них по отдельности могла бы стать отдельной книгой. Дед-разведчик — это шпионский роман. Отец-микробиолог — это история преследования. Автор-диссидент — это воспоминания. Но вместе они складываются в нечто большее: в историю о том, как двадцатый век прошёл через одну семью, как он её перемолол, как он ей пользовался и как она ему — тоже.
И вот здесь — первый поворот, ради которого, собственно, и стоит читать. Гольдфарб всю жизнь собирал биографию отца. Собирал по крохам: документы, воспоминания, разговоры, семейные истории. И в какой-то момент обнаружил, что параллельно его биографию собирали другие люди. В папке. И собрали подробнее. Это, согласитесь, сильный ход. Человек думает, что он — главный архивариус собственной семьи, а выясняется, что у конкурирующей конторы база данных богаче. КГБ вело дело отца Гольдфарба годами: прослушка, донесения, наблюдение, протоколы допросов. И всё это — не паранойя, не фантазия, а факты, которые автор обнаружил спустя десятилетия, когда бывший офицер КГБ, сослуживец Путина, назвал ему имена информаторов среди коллег и друзей отца.
Представьте себе этот момент. Вы всю жизнь знали этих людей. Они были друзьями вашего отца. Они приходили в дом. Они пили чай. Они обсуждали науку, политику, погоду. И всё это время — кто-то из них писал донесения. И не один, а несколько. И вы узнаёте их имена не из архивной пыли, а от живого человека, который сам работал в той системе. От бывшего коллеги Путина, что добавляет — как бы сказать — исторической пикантности. Потому что это не история далёкого прошлого. Это история, которая проходит через путинскую Россию, через нынешние списки и маркировки, через всё то, что делает тамиздат 2026 года не просто жанром, а необходимостью.
И вот тут — второй поворот, который ещё сильнее. Настоящий агент ЦРУ в тексте есть. Он передавал бесценные данные. И не был пойман. Никогда. А под подозрение попал тот, кто ничего не передавал. Отец Гольдфарба — учёный, микробиолог, человек, который занимался наукой и который ни при каких обстоятельствах не был шпионом — получил все прелести жизни под колпаком: отказ в выездной визе, допросы, слежку, изоляцию. А настоящий шпион — тот, кто действительно работал на ЦРУ, кто действительно передавал секреты — ходил свободно, жил спокойно и умер, вероятно, в своей постели. Классическая контора: мимо цели, зато с протоколом. Бесценные данные утекли, а наказан невиновный. Это не ирония — это норма. Это — метод. Это — то, как работала система, и, если подумать, как она работает до сих пор: настоящие преступники гуляют на свободе, а наказание получают те, кто не сделал ничего, но оказался в неправильное время в неправильном месте с неправильной фамилией.
И вот здесь хочется остановиться и сказать: Гольдфарб — не Белый. Он не пишет прозой, которая дышит и переливается. Он пишет как учёный, который собрал данные, систематизировал их и изложил в хронологическом порядке. Это не упрёк — это констатация. «Быль» — книга, которая ценна не стилем, а содержанием. Не тем, как написано, а тем, что рассказано. И рассказано это с дотошностью, которая в литературе обычно скучна, а в документалистике — бесценна. Потому что когда речь идёт о шпионах, допросах, доносчиках и обменах на уровне Рейгана и Горбачёва, вам нужен не беллетрист, а следователь. И Гольдфарб им становится — не профессионально, а по необходимости. Потому что кто ещё это сделает? Кто ещё сядет и разложит по полочкам три поколения, три эпохи, три уровня секретности?
Финал — обмен, переговоры на уровне Рейгана и Горбачёва, встреча в нью-йоркском аэропорту, совпавшая с концом холодной войны. Звучит как кино. И это, наверное, могло бы быть кино — если бы Голливуд не разучился снимать про холодную войну что-то, кроме шпионских триллеров с Томом Крузом. Но Гольдфарб не Том Круз, и его история — не триллер. Это — хроника. Хроника того, как большая история — холодная война, перестройка, обмены пленными — проходит через маленькую жизнь. Через семью. Через отца, который годами не мог выехать. Через сына, который уехал и обнаружил, что на свободе тоже не всё просто. Через деда, который строил империю, которая потом эту семью разрушила.
И вот тут — об оккупированных территориях. Гольдфарб пишет о том, что служил в израильской армии на оккупированных территориях. Это — часть его биографии, и он её не скрывает. В России 2026 года фраза «оккупированные территории» — это не просто географическое описание, это — маркер. Но Гольдфарб не ставит себе маркеров. Он — тамиздатный автор, и тамиздат потому и существует, что автор в нём может говорить то, что в метрополии сказать нельзя. Или можно, но с оговорками. Или можно, но с маркировками. Или можно, но с последствиями. Тамиздат — это пространство, где слова не нуждаются в сносках.
Что до Улицкой (иноагент), которая дала книге блёрб, — то её участие здесь симптоматично. Улицкая (иноагент) — автор, который долго и честно писала о советском еврействе, о семье, о поколениях, о том, как история проходит через кухню. «Быль» Гольдфарба — из того же материала: кухня, семья, поколения, история. Только Улицкая (иноагент) делает это художественно, а Гольдфабр — документально. И если Улицкая (иноагент) пишет историю семьи как роман, то Гольдфарб пишет её как протокол. И протокол, что характерно, страшнее романа. Потому что роман можно списать на вымысел, а протокол — нет.
А теперь — о жанре. Тамиздат как жанр, в котором семейный фотоальбом одновременно является материалами дела. Это — формулировка, которая заслуживает того, чтобы её развесить на стене. Потому что в этом — вся суть. Гольдфарб собирал фотоальбом. КГБ собирало дело. И в какой-то момент эти две коллекции — семейная и государственная — совпали. Не полностью, но достаточно, чтобы стало страшно. Потому что государство всегда собирает подробнее. У него больше ресурсов, больше людей, больше папок. И когда вы всю жизнь собираете биографию отца по крохам, а потом выясняете, что государство уже собрало её — в трёх экземплярах, с приложениями, с фотокопиями, с расшифровками телефонных разговоров, — вы понимаете, что ваша семья никогда не была только вашей. Она всегда была — общей. С системой. С конторой. С людьми, которые писали доносы и пили с вашим отцом чай.
Это — настоящее содержание книги. Не шпионы, не биологическое оружие, не холодная война. А вот это: обнаружение, что ваша частная жизнь всегда была публичной. Что кто-то всегда слушал. Что кто-то всегда записывал. Что семейный альбом и материалы дела — это не две разные вещи, а одна, отпечатанная в двух экземплярах. И второй — подробнее.
Гольдфарб — не первый, кто об этом пишет. Мемуарная литература о советском прошлом обширна: от Надежды Мандельштам до Людмилы Алексеевой, от воспоминаний узников ГУЛАГа до дневников диссидентов. Но «Быль» занимает в этом ряду особое место — не потому что она лучше, а потому что она конкретнее. Гольдфарб не философствует. Он не размышляет о природе тоталитаризма. Он не метафоризирует. Он берёт конкретную семью, конкретных людей, конкретные документы и показывает: вот так это было. Вот так выглядело. Вот так работало. Вот так отец не мог уехать. Вот так сын уехал. Вот так дед работал на систему, которая потом работала на отца. И вот так бывший офицер КГБ, сослуживец Путина, через тридцать лет рассказал, кто из коллег отца писал доносы. Имена. Конкретные имена. Не абстракция — имена.
Это — сила книги. И это же — её ограничение. Потому что для читателя, который ищет литературу — в смысле художественную прозу, метафору, образ, — «Быль» будет суховата. Гольдфарб — не стилист. Он — свидетель. И свидетелю не обязательно красиво говорить, ему обязательно точно говорить. Но точность — тоже искусство, и Гольдфарб им владеет. Не искусством слова, а искусством факта. Он умеет положить факт на страницу так, чтобы тот лежал. Не прыгал, не блестел, не привлекал к себе лишнего внимания — просто лежал, как камень в фундаменте. И из этих камней складывается здание, которое держится не на красоте, а на весе.
Вес — вот главное слово для этой книги. Она тяжёлая. Не физически — 191 страница, наверное, влезет в любой рюкзак. А тяжёлая — в том смысле, в каком бывают тяжёлыми вещи, которые нельзя отложить. Вы начинаете читать, и вас затягивает — не стилем, не сюжетом, а материалом. Тем, что это — правда. Что это — было. Что это — быль. И быль — это не прошедшее время. Это — настоящее время того, что прошло. Оно прошло, но оно не отпустило. Оно — здесь, в этих страницах, в этих именах, в этих документах, которые Гольдфарб достал из небытия — и которые, если вдуматься, никогда в небытии и не были. Они были в папке. В государственном архиве. В деле, которое вели люди, которые знали биографию вашего отца лучше, чем вы.
И вот финал. Обмен. Рейган и Горбачёв. Нью-йоркский аэропорт. Конец холодной войны. Всё это — на последних страницах, и всё это звучит как кинофинал, как хэппи-энд, как точка. Но точка — обманчива. Холодная война кончилась, а контора — нет. Контора не кончается. Она переименовывается, меняет вывеску, меняет форму, но не меняет суть. Из КГБ — в ФСБ. Из списков врагов народа — в списки иноагентов. Из папок на диссидентов — в списки экстремистов и террористов. И Гольдфарб, сам того, возможно, не планируя, написал книгу, которая работает не только как воспоминание о прошлом, но и как зеркало настоящего. Потому что когда бывший офицер КГБ, сослуживец Путина, называет вам имена информаторов — это не история. Это — современность. Это — теперь. Это — всегда.
«Быль» Александра Гольдфарба — книга, которая заслуживает того, чтобы её прочитали. Не потому что она красивая. Не потому что она развлекательная. А потому что она — честная. Честная настолько, насколько может быть честен человек, который всю жизнь искал правду о своём отце и обнаружил, что правда — это не то, что он нашёл. Правда — это то, что нашли другие. И эти другие — не дружелюбные архивариусы, а сотрудники государственной безопасности, которые делали свою работу — мимо цели, но с протоколом.
И вот эта книга, изданная как тамиздат, на платформе BAbook, в электронной версии, с обещанием бумаги «позже», — это и есть форма, которая соответствует содержанию. Потому что содержание — о том, как система подменяет правду протоколом, а форма — о том, как рынок подменяет бумагу файлом. И то и другое — симптом. И то и другое — знак времени. И то и другое — повод задуматься о том, что мы теряем, когда теряем правду, и что мы теряем, когда теряем бумагу. Потому что и то и другое — материальна. Правда — как бумага. Можно стереть, но след останется. А файл можно удалить. И ничего не останется. Кроме папки. В конторе. Которая, как мы уже выяснили, собирает подробнее.
