Не так давно мы выводили Пушкина из комы через Калифорнию. В четверг Борис Белкин сам явился из Израиля с новыми повестями. Вместо станционного смотрителя — завуч. Вместо барышни-крестьянки — пионервожатая. Вместо гробовщика Прохорова — учитель военного дела, который стреляет в пол, а пуля отскакивает от гвоздя и ранит учителя физики в коридоре. Всё, как у Александра Сергеевича: собиратель историй, простодушный наблюдатель, умерший — не в том смысле, что умер, а в том, что уехал. В Израиль. Реховот. Но об этом — позже. Сначала — абракадабра.
Книга открывается загадкой. Три слова, которые ничего не значат по-русски, но что-то значат для всех, кто учился в советской школе. «Эня, хавека, люпепень» — это не заклинание, не абракадабра и не финикийский язык. Это школьная кличка. Вернее — три школьных клички, или три обрывка детского лепета, или три способа испоганить чужую фамилию так, чтобы она прилипла на всю жизнь. Издательство обещает расшифровку на первых строках. Я не буду спойлерить — не потому что жалко, а потому что весь кайф в том, что читатель узнаёт это сам, на второй или третьей странице, и тут же вспоминает собственную школу, собственный двор и собственное прозвище, которое он думал, что забыл, а оно — вот оно. «Детство прошло. Его смешные прозвища — нет». Это слоган издательства «Книга Сефер». Лучший слоган, который я видела за весь сезон. Лучше, чем «навсегда изменит жанр хоррора», лучше, чем «знаменитый тандем российского детектива». Потому что — правда. Прозвища не уходят. Они — единственное, что остаётся от школы, когда учебники, учебный план, идеология и сама советская власть давно на помойке.
Шестнадцать рассказов. 172 страницы. Советское детство в Москве шестидесятых-семидесятых. Драки на переменах, странные учителя, школьные клички, дворовые игры, идеология, первые влюблённости и в финале — репатриация. Жанр — устный анекдот-быль, где смех то и дело переходит в грусть. Борис Белкин пишет так, как будто сидит с вами на кухне и рассказывает, а вы — слушаете, и смеётесь, а потом вдруг замолкаете, потому что история свернула не туда, куда вы ждали.
Борис Белкин. Родился в 1958 году в Москве. Окончил МГПИ имени Ленина. Преподавал физику в школе. Работал репетитором по математике, переводчиком фильмов с французского, копирайтером в рекламном агентстве, инженером-телеметристом на полярной станции острова Хейса, Земля Франца-Иосифа. Рассказы публиковались в журналах «Нева», «Звезда», «Дружба народов» и «Знамя». В Израиле с 2022 года, Реховот. Жена — Наталья Громова, писательница и литературовед.
В открытых источниках о нём — почти ничего. Ничего — это не плохо. Это, в наше время, даже хорошо. Нет реестров. Нет маркировок. Нет статусов. Ни в реестре иностранных агентов Минюста, ни в перечне экстремистов и террористов. Чист, как слеза. Не потому что безобиден — а потому что государство его не заметило. Борис Белкин — не Борис Акунин (признан в РФ экстремистом и иноагентом), не Дмитрий Быков (признан в РФ экстремистом и иноагентом), не Дмитрий Глуховский (признан в РФ экстремистом и иноагентом). Его не занесли в список, не заочно осудили, не лишили гражданства. Его просто — не прочитали. Потому что «сборник автобиографических рассказов о советском детстве» — это не «бизнес-кейс». Это — не Сорокин и не Акунин (признан в РФ экстремистом и иноагентом), у которых есть имя и скандал. У Белкина есть текст, но текст не продаётся, если он не упакован в скандал. А Белкин не скандалист. Он — рассказчик.
До «Эни, хавеки, люпепеня» была повесть «Сюрприз» — в книге «На два голоса», изданной «Книга Сефер» в 2022 году вместе с романом Натальи Громовой «Насквозь». «Сюрприз» — о предчувствии войны, о нежелании уезжать, о семье, которая не хочет эмигрировать, и о том, что случилось потом. Повесть написана до 24 февраля, но — читается так, будто написана после. Это, если хотите, и есть «сюрприз»: литература, которая опережает реальность, но не потому что провидец, а потому что провидцем была сама жизнь, а автор просто — слушал.
А ещё — в 2026 году вышел новый сборник: «Повезло и другие рассказы». Тоже «Книга Сефер». Тоже Израиль. Тоже — о школе, о войске, о полярной станции, о переводе французских сериалов, о Фриде Шварцман и Франсуа Вийоне. «Повезло» — это не переиздание «Эни». Это — другая книга. Но — того же автора, того же мира, того же голоса. Голос, который, как пишет критик Татьяна Сотникова в RAGH, «не заискивает перед читателем, не демонстрирует народолюбие и не оправдывается за отсутствие такового».
Издательство «Книга Сефер» было основано Виталием Кабаковым в Израиле в 2002 году. Книжный магазин в Кфар-Сабе, недалеко от Тель-Авива. Полный цикл издательских работ. Электронные книги — одним из первых в отрасли. Книги на русском языке: писатели, поэты, учёные, юристы, врачи, психологи. «Книга Сефер» — не Эксмо и не АСТ. Это — малое издательство, которое живёт на энтузиазме, на читателях, на сетке, которая тянется от Кфар-Сабы до Пражской книжной башни, от «Нового Иерусалимского журнала» до BAbook.
На BAbook «Эня, хавека, люпепень» анонсирована 23 сентября 2026 года. Электронная версия — отдельная карточка. Бумажная — рядом. Но на сайте «Книга Сефер» электронная версия «Повезло» стоит $9,90. На Booksy Place бумажная «Эня» — 20 евро. На Esterum — 22,95.
Это — тамиздат. Не в советском смысле — не тамиздат, когда рукопись переправляют через границу и печатают в Париже. В современном: автор уехал, издательство — в Кфар-Сабе, книга — на BAbook, который в России заблокирован. Тамиздат — потому что «там», а не «тут». Но, в отличие от Акунина (признан в РФ экстремистом и иноагентом) или Сорокина (признан в РФ экстремистом и иноагентом), Белкина не нужно маркировать. Он — не иноагент. Он — не экстремист. Он — просто автор, который пишет о советской школе и продаёт книгу из Израиля. Государство не возражает. Государство — не заметило.
А теперь — яд. Не на автора — на институт. Советскую школу, о которой Белкин пишет с нежностью и бешенством одновременно, стоит разобрать по кирпичам. И Белкин сам даёт материал.
Вот — из рассказа «Ни себе, ни людям»: «За год работы в школе я уже немного отошел от своего первоначального убеждения, что в советской школе по собственному желанию преподавать гуманитарные предметы могут только законченные подонки». Это — написано с усталой честностью человека, который сам преподавал физику и видел, кто преподает рядом. Не «все подонки» — но первоначальное убеждение было именно таким, и «немного отошёл» — это не отказ от убеждения, а коррекция. Коррекция на один процент. Белкин честен: он не говорит, что советская школа была хорошей. Он не говорит, что она была плохой. Он говорит, что она была — такой. И такая — хуже, чем плохая или хорошая.
Вот — из рассказа «Оборона Москвы». 1981 год. Кабинет начальной военной подготовки. Учитель военного дела встаёт у окна, прицеливается в пол перед кафедрой и показывает ученикам десятого класса, как стреляют из малокалиберной винтовки. Пущенная в пол пуля отскакивает от шляпки гвоздя, пробивает дверь, вылетает в коридор и ранит в ногу проходящего мимо учителя физики. Учитель физики — Зайцев. Стрелял — в пол. Гвоздь — в полу. Рикошет — в коридор. Жертва — Зайцев. Это — не анекдот. Это — советская школа. Это — начальная военная подготовка, на которой полковник Копыто — «невысокий, плотный человек с одутловатым бабьим лицом» — пишет «мнемонические правила по стрельбе» в стихах: «Ветер умеренный пулю так относит, как от прицела два отбросить». Строчкой ниже: «Ветер сильный пулю так относит, как от прицела два с половиной отбросить». И — «поразительно, но эти правила я помню по сей день». Конечно, помнишь. Потому что рикошет от гвоздя в коридор — это не забывается.
Вот — из рассказа «Граждане Востока» (опубликован в «Дружбе народов» в 2016-м, но явно входит в тот же мир). Клуб интернациональной дружбы. Школа представляет Таджикскую, Узбекскую и Туркменскую ССР на фестивале во Дворце пионеров, посвящённом 50-летию Великого Октября. Кого отправляют представлять Среднюю Азию? Цитовича, Калера, Маргулиса, Катцельмахера, Ханукова, Борозявина, Белкина, Кисель, Липскую, Гройсмана. Евреев. В тюбетейках. «Как так получилось, что узбеки, таджики и туркмены изображают еще недавно многочисленных московских евреев?» — не спрашивает учительница Нина Григорьевна. Ей это не интересно. Ей интересен отчёт о проделанной интернациональной работе.
А вот — из того же цикла, рассказ «Пятая буква». Герой учит «Д»-класс — «совершенно Дикий, Дремучий, но Добрый. Той особой добротой, что зачастую отличает российский народ, и сущность которой, как, например, и простоты, так сложно определить». «Д»-класс — это класс коррекции. Отстающие. Двоечники. Трудные. И — добрые. И в финале — встреча с бывшим учеником из «Д»-класса, который стал... человеком. Не в том смысле, что стал хорошим — а в том, что стал бандитом, но — благодарным бандитом. «Знаете, — вдруг серьезно сказал он, — сейчас такие времена, мало ли что… Если вдруг кто наедет, вы мне только дайте знать — на раз порвем». Это — благодарность. Советская форма благодарности. Бандит защищает бывшего учителя. «Я отогнал искушение натравить Аниканова на очередную директрису. Никогда еще я не сталкивался с проявлениями благодарности в столь простой и внятной форме».
Советская школа — это место, где учитель военного дела стреляет в пол, учительница пения выгоняет ученика с урока со словами «жидов нам тут ещё не хватало», комсомольское собрание обсуждает отъезд семьи в Израиль, а единственный благодарный тебе ученик — бандит, который «на раз порвем». Это не ад. Это — советская школа. И Белкин описывает её не с ненавистью — с любовью и яростью. Любовь — к детям, к дворам, к играм, к первым влюблённостям. Ярость — к учителям, к системе, к идеологии, которая заставляла еврейских детей надевать тюбетейки и представлять Среднюю Азию.
Теперь — главное. Белкин.
Александр Сергеевич Пушкин в 1830 году, в Болдинскую осень, написал пять повестей и подписал их именем покойного Ивана Петровича Белкина — молодого помещика, который собирал чужие истории и умер в тридцать лет. Пушкин спрятался за Белкина, потому что «под моим именем нельзя будет, ибо Булгарин заругает». Белкин — литературная маска. Псевдоним. Укрытие.
Через сто девяносто шесть лет — Борис Белкин, живой, не покойный, не Иван Петрович, а Борис Ефимович, публикует сборник автобиографических рассказов в Израиле. Не псевдоним. Фамилия. Настоящая. Но — та же. Белкин. Тот, кто собирал чужие истории — теперь собирает свои. Тот, кто был покойным — теперь живой. Тот, кто был помещиком в Нижегородской губернии — теперь учитель физики из Москвы, живущий в Реховоте.
Это — не совпадение. Это — подарок судьбы. Редкий случай, когда литературная история сама пишет сюжет, который не надо выдумывать. Пушкин прятался за Белкина, а Белкин — нашёлся. Не потомок, не наследник, не однофамилец по духу — а просто Белкин. Борис. Из Израиля. С новыми повестями.
Вместо «Выстрела» — рикошет от гвоздя в коридоре. Вместо «Мели» — метель идеологии, которая заметает следы. Вместо «Гробовщика» — учитель военного дела, который стреляет в пол. Вместо «Станционного смотрителя» — завуч Кира Васильевна по прозвищу Кирогаз, которая объявляет комсомольское собрание против отъезжающих в Израиль. Вместо «Барышни-крестьянки» — пионервожатая, которую, вероятно, тоже звали как-нибудь смешно.
Белкин у Пушкина — простодушный собиратель, который не сочинял, а записывал. Белкин у Белкина — тоже собиратель. Он не выдумывает сюжеты. Он — вспоминает. Его рассказы — автобиографичны, и это не требует подтверждения: персонажи носят те же имена, что и в жизни (Калер, Маргулис, Катцельмахер), места — те же (Москва, школа с французским уклоном, двор кооперативного дома), даты — те же (шестидесятые-семидесятые). Это — не беллетристика. Это — мемуар в форме рассказа. Устный анекдот-быль, как говорит издательство. И — это жанр, который лучше любого другого подходит к автору по фамилии Белкин. Потому что Белкин у Пушкина — это и есть жанр: простодушный рассказ, в котором за наивностью скрыта точность, а за смехом — грусть.
Если «Эня, хавека, люпепень» — о детстве, то «Повезло и другие рассказы» (2026, «Книга Сефер») — о жизни. Школа, армия, полярная станция, перевод французских фильмов, Фрида Шварцман и Франсуа Вийон, собака Даша и ветеринара, который советует отрезать ей голову и отвезти в пакете на исследование, сосед Валера, гоняющий по двору беременную жену... «С улицы раздались крики. Сосед Валера гонял по двору беременную жену. Машин папа вспомнил врачиху, красномордого ветеринара, пьяную толпу на перроне и вдруг почувствовал, как на него неодолимо накатывает холодное тяжелое бешенство». Это — финал рассказа «Бешенство». Финал, который не разрешается, а — обрывается. Как и сама жизнь, которая не знает финалов.
«Повезло» — это не переиздание «Эни». Это — другой сборник, другие рассказы, другой угол. Но — тот же голос. Тот же автор. Тот же Белкин. И — то же издательство. И — та же платформа. И — та же цена. И — то же отсутствие маркировок. И — та же тишина вокруг.
Татьяна Сотникова в RAGH пишет: «Собственно, вся книга „Повезло" — именно об этом. О неисповедимости путей добра, открывающихся человеку, который бесстрашно смотрит жизни в глаза». Неисповедимость путей добра. Это — не слоган. Это — формулировка. Формулировка, которая точнее любого рекламного текста.
В прошлых выпусках мы разносили конвейер и принца ужасов. Литвиновы — конвейер: три книги в год, восемьдесят за двадцать восемь лет, ни одной, которую отличишь от соседней без обложки. Джо Хилл — принц: сын короля, десять лет на один роман, шестнадцать хвалебных цитат, опечатка в аннотации. Белкин — ни то, ни другое. Белкин — не конвейер. Белкин — не принц. Белкин — учитель физики, который написал книгу рассказов и издал её в Кфар-Сабе. Тираж — не одиннадцать миллионов, как у Литвиновых. Хвалебных цитат — не шестнадцать, как у Хилла. Хвалебных цитат — одна. От Татьяны Сотниковой. В RAGH. Это — не хор. Это — один голос. Но — честный.
Здесь — мягче. Потому что Белкин не просит. Не обещает. Не «изменит жанр навсегда». Не «открывает новую страницу». Не «знаменитый тандем». Он просто — пишет. О том, что помнит. О том, что болит. О том, что смешно — и одновременно страшно. И — честно. Честнее, чем восемьдесят романов Литвиновых, честнее, чем тысяча страниц Хилла. Потому что одна страница правды весит больше, чем тысяча страниц вымысла. Особенно — когда вымысел написан по плану, а правда — по памяти.
И — биография. Которую — не высмеиваем. Белкин уехал из Москвы после 24 февраля 2022 года. Ему было шестьдесят четыре. Он не бежал — в том смысле, в каком бегут от суда или от тюрьмы. Он ушёл — в том смысле, в каком уходят, когда оставаться невозможно. Как Калер в 1971-м. Как Катцельмахеры. Как — все, кто был в его классе и кто — рано или поздно — уехал. В рассказе «Граждане Востока» Белкин пишет: «Пройдет еще лет десять, и сценарий проводов из школы существенно изменится». Изменится — потому что к восьмидесятым будут уезжать не только евреи. Будут уезжать все.
«Эня, хавека, люпепень» — 172 страницы, 16 рассказов, один автор, одно издательство, один голос. Это не «Царь Скорбь» и не «Бездна с мягкими стенами». Это — не кирпич и не конвейер. Это — кухня. Кухня, на которой человек сидит и рассказывает. Рассказывает — о школе, о дворе, о учителях, о Калере, который уехал в Израиль в 1971-м, о Катцельмахерах, которых не выпускали ещё пять лет, о Гарькове, который называл его приёмы «еврейскими», о Пафнутьевском, который хотел избить отъезжающего на комсомольском собрании, а потом — сам уехал. В Англию.
И — Пушкин. Который в 1830-м спрятался за Белкина, а в 2026-м Белкин сам вышел — из Израиля, с рассказами, без псевдонима, без маски. Иван Петрович был покойным. Борис Ефимович — живой. И — пишет. И — издаёт. И — не маркирован. И — не замечен. И — это, в каком-то смысле, лучше, чем быть замеченным. Потому что замечают — тех, кого боятся. А Белкина — не боятся. Его — читают. Те, кто находит. Те, кто слышал от знакомых. Те, кто ходит на Пражскую книжную ярмарку. Те, кто заходит на BAbook. Те, кто ищет — не скандал, а кухню. Человека. Голос. Прозвища, которые не уходят.
Вердикт: читать. Обе книги — «Эню» и «Повезло». Читать — не в электричке и не в очереди, как Литвиновых. Читать — на кухне. За чаем. С чувством, что кто-то сидит напротив и рассказывает вам о своём детстве, о школе, о Калере, о рикошете от гвоздя, о тюбетейках на евреях, о Кире Васильевне по прозвищу Кирогаз. Смеяться. Потом — замолкать. Потом — снова смеяться. Потом — закрывать книгу и думать: а как звали меня? В школе. Во дворе. Как меня звали — и не забылось ли? Не забылось. Прозвища не уходят. Детство прошло. А они — нет.
