«Просто Маса» Бориса Акунина (признан на территории РФ иноагентом, экстремистом и террористом) стоит на BAbook семь долларов. Семь. За эти деньги в Москве вам нальют латте с овсяным молоком, плюнут туда корицей и даже не извинятся. А тут — четыреста с лишним страниц от человека, чьи тиражи томятся на складах в полиэтилене, как сосиски в вакуумной упаковке, и с тем же шансом добраться до потребителя.
Происходящее с Акуниным (признан на территории РФ иноагентом, экстремистом и террористом) — это история про алюминий. В 1861 году алюминий стоил дороже золота. Наполеон III выкатывал алюминиевые вилки только для монархов — остальная челядь хлебала суп золотыми, как побирушки. Потом научились добывать чудо-металл вёдрами, и он стал крышкой от кефира, фольгой, которой тёща заматывает курицу перед тем, как её испортить. С Акуниным (признан на территории РФ иноагентом, экстремистом и террористом) провернули ту же схему задом наперёд. Был на каждой полке, «Литрес» от него трещал, как табуретка под борцом сумо, — а потом: сняли, стёрли, замотали в чёрный пакет. И запрещённый Акунин (признан на территории РФ иноагентом, экстремистом и террористом) мгновенно подорожал до коллекционного портвейна, а новые книги через BAbook расходятся так, будто за ними гонится Роскомнадзор. Что, собственно, и происходит.
Сам роман — штука отчаянная. Масахиро Сибата, коренастый японец, который сорок лет бегал за Эрастом Фандориным, подавал трубку, ловил пули и говорил «господин» с интонацией преданного мопса, — получил сольную книгу. Как если бы Ватсон выгнал Холмса из кабинета, раскурил его трубку и заявил: «Теперь я расскажу, кто тут гений». У Масы нашлись: папа — великий благородный вор, мама — канатная акробатка, татуировка дракона пониже пупа и такие приключения, от которых Фандорин покраснел бы до кончиков седых висков.
Комод с гранатомётом выходит на сцену
Для тех, кто последние двадцать пять лет провёл в анабиозе или читал только квитанции за ЖКХ: Масахиро Сибата — это японец при Эрасте Фандорине. Фандорин — красавец, гений, дедуктивная машина с седыми висками и заиканием. Маса — при нём. Подай трубку, принеси саквояж, отвлеки злодея, получи по затылку, скажи «господин» с выражением лица спаниеля, увидевшего хозяина после командировки. Шестнадцать романов подряд этот человек работал живой мебелью с боевыми навыками — что-то среднее между комодом и гранатомётом.
И вдруг террорист, экстремист и иноагент Акунин берёт комод за ручки и выставляет на сцену одного. Без Фандорина. Без седых висков и дедукции. Без хозяина, который всегда знал, куда идти. Это примерно как если бы в Большом театре вместо Лебединого озера станцевал один лебедь — тот, который в заднем ряду кордебалета двадцать лет изображал камыш.
Устроена книга по фирменному акунинскому чертежу: два романа в одном, прошлое и настоящее на параллельных рельсах. Пролог — Япония 1861 года, самураи, благородные воры, мартышки в кимоно. Три действия — Япония 1920-х: землетрясение, якудза, белогвардейские казаки с рябиновкой, слепая воровка с глазами, от которых хочется спрятать кошелёк и обнажить душу. Финал — философский кульбит с сальто. Всё это скреплено японскими иероглифами на занавесах между актами, будто Акунин (признан на территории РФ иноагентом, экстремистом и террористом) поставил не роман, а спектакль кабуки, где декорации меняют прямо на глазах у зрителя, а зритель и не думает уходить, потому что буфет закрыт и деваться некуда.
Маса всю жизнь был позолотой на фандоринском слитке. Блестел красиво, но попробуй отковырни — и что там? Вопрос, на который четыреста страниц будут отвечать с азартом ярмарочного зазывалы.
Пердёж по эстетической шкале
А теперь забудьте всё, что вы знали про японскую литературу, про цветущие вишни и чайные церемонии. Потому что пролог этой книги — такая мясорубка из нежности, крови и поэзии, что Мураками нервно закуривает в коридоре, а Мисима делает харакири повторно, от зависти.
Япония, 1861 год. Мастер Тацумаса — благородный вор с тремя правилами: не красть у своих, не красть у хороших, не красть у бедных. Плюс канон: никого не убивать. Даже комара — сдуть с носа, но не хлопнуть. Это как если бы домушник перед тем, как обнести квартиру, снял ботинки у порога и подложил хозяйке записку «Извините за беспорядок, вазу не трогал, она и так стояла криво». У этого домушника жена — бывшая цирковая акробатка, которая для зачатия наследника подкладывает мужу в постель чужих деревенских девок. В темноте, анонимно, четыре раза, за пять золотых. Родился пацан — шлёпнули на пузо татуировку дракона. Орёт, но не плачет. Тёща из Саратова утёрла бы слезу.
Злодей — Сарухэй, «Кровавая Макака», бандит с обезьянкой, которая наряжается как блогерша и оставляет на местах преступлений кровавый отпечаток лапки — визитка маньяка, только с хвостом. Макака предлагает союз, Тацумаса кивает, кивает — и: «Встаньте и уйдите. Боюсь, вырвет. Слабый желудок». С этой блевотной ноты начинается война.
Дальше — два ограбления, от которых Оушен со всей бандой уходит заваривать чай. Первое: ночью влезли к британскому послу, скопировали секретные документы, пока доктор пускал слюни на микроскоп — «Можно потрогать?» — «Нельзя, у вас потные руки». Второе: с неприступной скалы посреди моря спёрли золотой слиток в сто семьдесят кило. Мастер меча на мостике в темноте вырубил девятерых деревянной палкой — чпок, чпок, чпок, — а силач потащил добычу и от натуги так пукнул, что Тацумаса поморщился: «Неэлегантно». Это Эдо, тут даже пердёж оценивают по эстетической шкале.
А потом — финал пролога, и тут уже не до хохота. Предательство. Розовый рассветный туман. О-Судзу, которой жгут лицо углями, вскакивает — мышцы акробатки помнят — и ныряет с обрыва в рассвет: «Простите, что ухожу первой». Тацумаса, связанный, с обожжёнными ногами, шепчет: «Всё, конечно, уйдёт. Но тлеет прекрасная искра надежды». И у вас что-то тлеет — в районе глаз. Если нет, проверьте пульс.
Лучшее, что Акунин (признан на территории РФ иноагентом, экстремистом и террористом) написал за последние десять лет. Будь весь роман таким — не рецензию бы писали, а памятник ставили.
Сахарница после землетрясения
Из пролога Акунин (признан на территории РФ иноагентом, экстремистом и террористом) выбрасывает читателя в 1923 год, как из горячей ванны — в сугроб. Шестидесятитрёхлетний Маса стоит на палубе парохода, флиртует с полуяпонкой, ругается с дьякониссой, которая требует конца света, — и Бог, видимо, слышит, потому что в ту же секунду пирс складывается гармошкой, автомобиль всасывает трещина в асфальте, как макаронину, тайфун уносит ребёнка по воздуху, огненное торнадо разгоняет по бухте горящие шхуны, и Иокогама — целый город — исчезает, будто кто-то стёр её тряпкой с доски. А Фудзи стоит на горизонте белая, довольная, как сахарница на столе после землетрясения в посудной лавке.
Великое землетрясение Канто. Первое сентября 1923 года. Акунин (признан на территории РФ иноагентом, экстремистом и террористом) пишет катастрофу так, что физически хочется схватиться за что-нибудь устойчивое. Земля трясётся меньше минуты, но за эту минуту успевает рухнуть всё, что строили столетиями. А потом — разрушенный Токио, и вот тут начинается настоящее кино. Сорок тысяч человек задохнулись на пустыре, куда сбежались от пожара, — огненный смерч высосал воздух. Начальник полиции Ёсивары загнал девушек в пруд «спасти», а они утонули — сотни, набитые в воду, как иваси в бочку; он ушёл и сделал сэппуку без секунданта. Погромщики убивают каждого, кто не может спеть гимн. Государство рассыпалось, полицейских семь на район — а якудза стоят на перекрёстках и раздают воду из бочек.
Золото от фольги отличить нетрудно — нужно просто хорошенько тряхнуть.
Скорпион с наручниками
А теперь — женщина, ради которой стоило городить весь этот японский огород.
Мари Саяма. Слепорождённая, которая научилась видеть. Внучка того самого доктора, который в прологе облизывался на микроскоп. У неё дедовская тетрадь с чертежами тайных ходов во все приличные здания Токио — наследство школы Китодо, как рецепт бабушкиного борща, только вместо свёклы планы сейфов. Эта женщина обокрала сверхнадёжный американский банк — четырёхтонная стальная дверь, часовой механизм, охранник с обходом каждые десять минут, металлодетекторы — в полной, кромешной, беспросветной темноте. Потому что ей темнота как вам дневной свет. Она там выросла. Охранник ходит с фонариком и ничего не находит, а Мари висит у него над головой, как паучиха, и ухмыляется. Ну, Акунин (признан на территории РФ иноагентом, экстремистом и террористом) до такой пошлости не опускается. Но мы-то знаем.
Мари — кицунэ, лиса-оборотень. Целует и предаёт в одном движении, как фокусник, который жмёт вам руку и одновременно тырит часы. Приковывает Масу наручниками к кровати, вываливает на него биографию — и это не допрос, а брачный танец скорпионов, где непонятно, кто кого сожрёт. Её форма любви — массаж, потому что пальцами она видит лучше, чем глазами. Граница в постели — шёлковый чулок, проложенный посередине, как меч между Тристаном и Изольдой. Только у Тристана от меча хотя бы не чесался нос.
За двадцать пять лет Акунин (признан на территории РФ иноагентом, экстремистом и террористом) написал десятки женщин — красивых, умных, роковых. Все были призами, которые герой получал в конце уровня, как в компьютерной игре. Мари — первая, которая сама играет. Не декорация, не награда, а противник и кривое зеркало: он сыщик, она воровка; он сын Тацумасы по крови, она — по призванию. Алюминий, который не блестит, как золото, зато стоит дороже.
Пикап для пенсионеров с помощью Будды
А вот тут золото кончается и начинается фольга. Красивая, блестящая, шуршит приятно — но откуси, и зуб скажет всё за тебя.
Маса-обольститель. Шестьдесят три года, бритая башка, кимоно, веер, загадочная восточная улыбка и обет целомудрия, данный в память о покойном господине. Обет, разумеется, липовый — приманка для дамочек, которым только скажи «мне нельзя», и они немедленно захотят проверить, насколько нельзя. Дальше — трёхступенчатая ракета: сначала грустная история о трагической гибели родителей, потом намёк на таинственную татуировку в интимном месте, и наконец — красный дракон, живущий на два дюйма ниже пупа. «Где это — точка тандэн?» — ахает одурманенная жертва. «Покажу, но только одним глазком», — вздыхает целомудренный ронин. А от дракона до мужского корня, как деликатно сообщает автор, недалеко. Ну спасибо, а то мы не догадались.
Акунин (признан на территории РФ иноагентом, экстремистом и террористом) посвящает этому стриптизу с философией страниц сорок, и читаются они как самоучитель «Пикап для пенсионеров: как затащить в постель с помощью Будды и нательной живописи». Автор любуется Масой так, как бабушка любуется внуком на утреннике: глаза влажные, рот приоткрыт, из кулис торчит телефон с камерой. А читатель в зале сидит и думает: милый мальчик, но номер затянулся, и когда уже антракт.
Когда автор влюблён в героя больше, чем читатель — текст буксует, как «жигули» в апрельской каше. Маса без Фандорина местами превращается в Масу перед зеркалом: крутится, подмигивает отражению, поправляет кимоно. Позолоченная фольга — блестит, шуршит, но сытым от неё не станешь.
Реферат за ночь до сдачи
Третий акт — «Белое золото». Атаман Семёнов, белогвардейский медведь с казачьим хором и ящиками якобы царского золота. Советский посол, торгующийся за каждый доллар, как тётка на рынке за пучок укропа. Японские нефтяники на «роллс-ройсе», с улыбками, приклеенными к лицам промышленным клеем. Казаки в парадных мундирах орут «Славное море священный Байкал», рябиновка рекой, Семёнов обнимает посла так, что хрустят рёбра и внешняя политика. Акунин (признан на территории РФ иноагентом, экстремистом и террористом) нагружает этот акт таким количеством персонажей и поворотов, что роман скрипит, как телега, в которую запрягли слишком много лошадей и ни одна не знает, куда бежать. Весело, шумно, пахнет водкой и сукном — а куда едем, непонятно.
Отдельная печаль — детективная загадка из второго акта. Кража из сверхнадёжного банка, невозможное преступление, запертая комната внутри запертой комнаты. Звучит как задачка для гения. А решается через библиотечный каталог. Маса идёт в читальный зал, листает карточки, находит статью про клуб слепых в Гиндзе. Ученик великого Фандорина, человек, переживший три революции и конец света, — водит пальцем по каталогу, как второкурсник, строчащий реферат за ночь до сдачи. Обидно за мастерство. Обидно за жанр.
Фольги много. Блестит, шуршит, разворачивается эффектно. Кусаешь — зуб проваливается в пустоту.
Двадцать кило фольги для тёщиной курицы
И тут Акунин (признан на территории РФ иноагентом, экстремистом и террористом) бьёт так, что прощаешь ему всё — и пикапера, и казаков, и библиотечный каталог.
Финал. Горная пещера на перевале. Два скелета на полу — папа и мама, шестьдесят четыре года ждали сына. Свечка, молитва, металлодетектор, одолженный у банкира. Прибор пищит у очага. Сундучок. Шёлк. Конверт с каллиграфической надписью: «Моему сыну Масахиро». А под шёлком — бруски. Белые. Лёгкие. Двадцать кило.
Алюминий.
Великий Тацумаса обменял стосемидесятикилограммовый «Золотой Коку» на алюминий у британского торговца. В 1861-м — гениально: алюминий дороже золота, а весит в восемь раз меньше, дотащишь до пещеры один. К 1925-му алюминий стал крышкой от кефира. Наследство величайшего вора Японии — двадцать кило фольги для тёщиной курицы.
Мари воет: «Твой идиот-папочка!». Маса хохочет до икоты, до боли в рёбрах. Потому что в конверте — письмо отца: «Ценность имеют только Красота и Счастье. Раздай половину беднякам». И алюминиевый мусор вдруг оказывается дороже золотого слитка — потому что привёл сына к отцовским костям, к отцовским словам, к отцовской правде.
Не всё золото, что блестит. И не всё мусор, что не блестит. Вот вам и алюминий.
Самородки в ведре песка
Итак, что мы имеем. Обёртка — алюминий. Местами шуршит, местами мнётся, кое-где автор залюбовался собой и забыл про читателя. Но когда разворачиваешь до конца — внутри лежит горсть настоящих самородков, и один из них, тот, что из пролога, такой величины, что Тацумаса бы одобрил.
Восемь татуировок из десяти. Полтора дракона снимаем за пикап на пароходе и библиотечный каталог. Полдракона возвращаем за финал, от которого хочется одновременно хохотать и звонить маме.
