Вас водят не за нос, а за руку, но вы не знаете об этом. Вы думаете, что идёте сами. Вы думаете, что выбираете. Вы думаете, что история — это то, что случилось, а не то, что вам показали. Михаил Нейман написал об этом книгу, и она вышла на BAbook — платформе, заблокированной в России Роскомнадзором. Что, в общем-то, только подтверждает её тезис: если спектакль — это всё, что вы видите, то блокировка — это то, чего вы не видите. Занавес опущен. Свет в зале включён. Вы идёте домой. Спектакль продолжается.
«Постановщик». Издательство «Книга Сефер», полка BAbook, 24 августа 2026 года. На сайте израильского издательства — PDF за 11,90 доллара. На BAbook — fb2, epub, pdf, но из России — никак, потому что BAbook создан Борисом Акуниным (иноагентом; включённым в перечень террористов и экстремистов), и Роскомнадзор перекрыл к нему доступ ещё в 2024-м. Тамиздат, котором не нужно подражать советским временам, потому что он точно их воспроизводит: книга издаётся за границей, а на родине — недоступна. Только вместо чемоданов и конвертов — VPN и зеркала. Технологии изменились, механика — нет.
Но прежде чем говорить о содержании, стоит сказать об авторе. Потому что автор — это важно. Михаил Нейман родился «в середине прошлого века под жарким и дружелюбным бакинским солнышком» — формулировка с литературного портала, где он публиковался с 2006 года. Живёт в Хайфе. До «Постановщика» его творческая биография выглядела так: десятки рассказов и миниатюр на сайтах Проза.ру, Литконкурс, Самиздат. Цикл «Дворик на Низами» — дворовые истории из бакинской жизни, где сосед Сёма ругается с женой из-за кота Разбойника, который портил всех кошек на улице. Рассказы с названиями вроде «Секстеррорист», «Пахлава», «Елочка, зажгись!» — бытовая проза, тёплая, лёгкая, с запахом хризантем и нафталина. Семьдесят девять произведений на Проза.ру, двадцать тысяч читателей. Человек, который писал о дворе на улице Низами в Баку, вдруг написал роман о том, как режиссируется постсоветская российская политика. Это не карьерный поворот — это прыжок через пропасть. И интересно, приземлился ли он.
Нейман сам назвал «Постановщик» «романом-предположением». Это умно. Это, в сущности, честнее, чем «политический триллер», потому что «политический триллер» подразумевает, что автор знает, как было на самом деле, и просто упаковывает это в фикцию. «Роман-предположение» говорит прямо: я не утверждаю, я предполагаю. Так могло бы быть. Так, может быть, и было — но я не знаю. Это скромность, которая в жанре политической прозы встречается реже, чем скандал на похоронах. Обычно авторы политических триллеров не скромничают: они намекают на инсайдерскую информацию, ссылаются на «источники», дают понять, что им известно больше, чем они могут сказать. Нейман — нет. Он говорит: это предположение. Берите как можете.
И в этом — его главное достоинство и его главная ловушка. Достоинство — в честности: автор не выдаёт вымысел за факт, не притворяется Сурковым с пером. Ловушка — в развязанном пространстве: если всё — предположение, то граница между оправданным допущением и произвольной фантазией проходит где-то в тумане, и читатель не всегда понимает, где ещё автор сообщает факты, а где уже выдумывает. С одной стороны — свобода. С другой — соблазн: раз всё равно «предположение», можно лепить что угодно. И иногда кажется, что Нейман этот соблазн не всегда преодолевает.
Центральная мысль романа сформулирована чисто и, в общем, верно: политика и театр устроены одинаково. Сценарий, роли, декорации, исполнители, зрители. Разница — в последствиях. В театре после премьеры занавес закрывается, актёры переодеваются, зрители идут пить кофе. В политике — нет. В политике постановка не заканчивается. Её последствия становятся жизнью. Жизнью, которая настоящая, которая с ощутимыми потерями, с настоящими трупами, с настоящими деньгами. Спектакль, который нельзя остановить, потому что зрители в нём — не зрители, а участники, и они не знают, что играют.
Герой — начинающий режиссёр Павел. Человек, который умеет работать с человеческим восприятием. Ставит спектакли, работает с пространством, светом, вниманием. И обнаруживает, что этот навык интересует не только театральных продюсеров, но и людей, которые продюсируют не спектакли, а страны. Павел из мира сцены уходит в спецслужбы, оттуда — в политтехнологии, оттуда — в президенты. Распад СССР, реформы девяностых, президентские кампании, кризисы — всё получает «режиссёрскую перспективу». То есть мы смотрим на историю не глазами участника, не глазами жертвы, не глазами историка, а глазами постановщика. Того, кто стоит за кулисами и видит, как одно прицеплено к другому, как один свет гасится, а другой зажигается, как один актёр выходит на сцену ровно в тот момент, когда другой уходит.
Это — сильная оптика. И Нейман, человек из театральной провинции литературного интернета, держит её на удивление уверенно. Он знает закулисье — не политическое, а театральное, и именно поэтому его метафора работает: он переносит реальный опыт реквизиторской, помрежа с папкой, суфлёрской будки — на пространство, которое привыкло описываться языком аналитики и комиссии. Мир как сцена — не «жизнь как театр», мягкая и философская, а жёсткая, техническая, цеховая: где стоит софит, куда направлен свет, кто подаёт реплику, кто сбрасывает занавес.
Проблема — и она обозначена в самом романе, что делает честь автору — в том, что происходит с постановщиком, когда система, которую он собрал, становится сильнее его. Это — настоящий вопрос, и он не риторический. Павел начинает как творец: он конструирует образы, создаёт события, заставляет общество видеть реальность так, как задумано. Но постепенно — по мере того, как ставки растут, как актеры, которых он вылепил, обретают собственную волю, как сценарий, который он написал, перестаёт ему подчиняться — он понимает, что стал не режиссёром, а техником. Человеком, который обслуживает машину, которую сам же и собрал. И машина работает уже не по его замыслу, а по своей логике. И логика эта — не логика искусства, а логика власти. А логика власти не знает режиссёрских пауз.
Это — честный финал. И, по сути, единственный возможный: постановщик, который думает, что управляет системой, — фигура трагическая. Постановщик, который понимает, что система управляет им, — фигура реалистическая. Нейман выбирает реализм, и это — лучшее, что есть в книге. Потому что соблазн написать финал, где герой выходит победителем, где он всех переигрывает, где гроссмейстер обыгрывает собственную партию, — этот соблазн в жанре политического триллера почти непреодолим. Нейман ему сопротивляется. И сопротивляется, по всем признакам, не потому что так «правильно», а потому что так — правда. Правда, которую он, как постановщик собственного романа, знает изнутри: если ты поставил спектакль, который стал жизнью, ты уже не режиссёр. Ты — заложник.
Теперь — о том, что мешает. Нейман — бакинец, живущий в Хайфе, пишущий о постсоветской российской политике. Это не упрёк — это констатация. Но между «знать, как устроена политика» и «чувствовать, как она пахнет» — дистанция, которую не всегда можно преодолеть исследованием. Нейман, судя по его предыдущему творчеству — дворовые сказки, бытовые миниатюры, городские зарисовки — человек, который умеет чувствовать материал, когда материал — это двор, кухня, соседи. Когда материал — это 90-ые, ЦРУ, КГБ, президентские кампании, — запах иной. И иногда в романе чувствуется не житель Москвы девяностых, а читатель книг о Москве девяностых. Не свидетель, а исследователь. Не тот, кто был в гримёрке, а тот, кто прочёл мемуары тех, кто был.
Это — не смертельно. Уолтер Кемповски написал «Эхотот» — колоссальный роман о немецкой истории — как мешок чужих писем и документов, и он работает именно потому, что автор честно признаёт свою позицию: я не был там, я собрал. Нейман, с его «романом-предположением», занимает схожую позицию. Но Кемповски — это Кемповски: немецкая послевоенная литература, культура рефлексии, дисциплина формы. Нейман — автор, до «Постановщика» публиковавшийся на литературных порталах с рассказами о котах и соседях. Масштаб прыжка — от «Секстеррориста» до «Постановщика» — вызывает уважение и одновременно тревогу: как мост, который построил талантливый самоучка. Выглядит крепко. Но хотелось бы, чтобы его проверили.
Издательство «Книга Сефер» — израильский издатель, основанный в 2002 году, в Кфар-Сабе. Специализируется на русскоязычной литературе «написано в Израиле». Каталог — в основном авторы, которых в России не издадут или издадут с трудом: Татьяна Вольтская, Морис Симашко, Яков Шехтер. Маленькое, упрямое, нишевое издательство, которое существует не потому, что рынок огромный, а потому что маленький рынок тоже заслуживает книг. «Постановщик» в этом контексте — нестандартная позиция: политический роман о России, изданный в Израиле, распространяемый через BAbook — платформу, заблокированную в России.
И вот тут — рифма, которая страшнее любой литературной метафоры. Роман о том, как постановщик конструирует реальность, а реальность перестаёт ему подчиняться, — издан на платформе, которая сама стала жертвой чужой постановки. BAbook заблокирован Роскомнадзором — формально из-за книги Владимира Сорокина «Наследие», но фактически — потому что платформа создана Борисом Акуниным (иноагент; включён в перечень террористов и экстремистов). И блокировка — это тоже режиссёрская работа: сценарий написан, роли распределены, исполнитель назван, занавес опущен. Зрители — то есть читатели в России — видят только закрытый занавес. Что за ним — не знают. И не узнают, если не найдут обходной путь.
Это — не метафора романа. Это — его продолжение. Нейман написал о том, как система, которую ты собрал, становится сильнее тебя. Роскомнадзор — это система, которую кто-то собрал, и она тоже стала сильнее всех, кто её собирал. И «Постановщик» — книга, которая попала в эту систему не как участник, а как реквизит: его заблокировали не за содержание, а за полку, на которой он стоит. Полка — BAbook. Полка — Акунин (иноагент, включен в перечень террористов и экстремистов). Полка — Сорокин. А «Постановщик» просто стоит рядом. И его не читают, потому что занавес закрыт. Потому что так задумано. Потому что — поздно закрывать книгу? Нет, это не отсюда. Потому что — нельзя открыть книгу.
«Постановщик» — не великий роман. Но роман умный, честный в своей нечестности (потому что «предположение» — это честная нечестность), и — что редко — написанный человеком, который понимает разницу между «жизнь как театр» и «театр как жизнь». Первая — философия, вторая — механика. Нейман пишет о механике. И когда механика работает, книга — работает. Когда механика заменяет живое, когда вместо людей — функции, вместо событий — сценарные ходы, вместо девяностых — «девяностые по учебнику», — книга буксует. Но буксует не в кювет, а в колею: читатель едет, хотя знает, что дорогу уже проехали.
Финальный вопрос романа — что происходит с постановщиком, когда система становится сильнее его — это, по сути, единственный вопрос, который сегодня стоит перед всей русской литературой, изданной в тамиздате. Что происходит с автором, когда его книгу блокируют? Он становится — не автором. Он становится — реквизитом. Человеком, который поставил спектакль, а спектакль поставили без него. Занавес закрыли. Свет выключили. Зрителей — домой. А спектакль — продолжается. Без автора. Без зрителей. В темноте. По сценарию, который никто не писал.
Михаил Нейман из Хайфы, бакинец, автор семидесяти девяти рассказов о дворе и котах, написал роман о человеке, который делал спектакли для страны, и потерял контроль над спектаклем. Роман издан в Израиле, на платформе, заблокированной в России. Страна, о которой он написал, не может его прочитать. Если это не постановка, то что это?
