Есть только одна книга в мировой литературе, из которой сбежал реквизит, — и до сих пор не пойман. Вымышленная книжка в замшевом переплёте вылезла из романа и поступила в продажу, авиакатастрофа из финала выждала тридцать пять лет и повторилась с автором на настоящем самолёте, а главный персонаж, застреленный из дробовика в девятнадцатой главе, потом явился к писателю в реанимацию и помог ему выжить, — и всё это не пересказ графоманского фанфика с нижней полки интернета, а документированная биография Ричарда Дэвида Баха, пилота ВВС, бродяги на биплане, потомка Иоганна Себастьяна и единственного писателя на планете, чьи тексты ведут себя так, будто им никто не объяснил, что они обязаны оставаться внутри обложки.
Двадцать третьего июня этому человеку стукнет девяносто, и праздновать юбилей он будет на острове Оркас в штате Вашингтон, на вершине горы, с видом на воду и на ангар, который врачи велели запереть после катастрофы двенадцатого года, — но ангар Бах так и не продал. А началось всё, как водится в хорошем балагане, — с трёхдолларового билета: Бах зарабатывал на жизнь тем, что катал фермеров Среднего Запада на дряхлом биплане «Флит» выпуска двадцать девятого года, десять минут полёта, ваша ферма размером с коробку из-под ботинок, ветер в лицо, три доллара наличными, — а параллельно сочинил сначала «Чайку Джонатан Ливингстон», которая просидела два года на верхушке списка бестселлеров «Нью-Йорк Таймс» и разошлась тиражом в шестьдесят миллионов, а потом «Иллюзии», после которых выяснилось, что трёхдолларовый билет на аттракцион был билетом в один конец, — и обратной посадки не предусмотрено.
Побег из переплёта, или Замша на вынос
У каждого уважающего себя мессии в комплекте поставки идёт священный текст, — у Моисея скрижали, у Мухаммеда суры, у Рона Хаббарда счёт в швейцарском банке, — и Дональд Шимода не стал бы Дональдом Шимодой, если бы вместо визитки не таскал в багажнике своего биплана книжонку в замшевом переплёте без единого номера на страницах, озаглавленную с той степенью скромности, которая отличает настоящего пророка от менеджера по продажам: «Карманный справочник Мессии. Памятка для возвысившейся души». Механика использования — проще, чем у микроволновки: закрываешь глаза, думаешь о наболевшем, открываешь наугад — и книжка выдаёт тебе ровно тот ответ, в котором ты нуждаешься, с точностью автомата по продаже газировки, только вместо газировки — откровение, а вместо двадцати пяти центов — готовность признать, что ты всю жизнь морочил голову сам себе.
И ведь что обидно — откровения-то хороши, стервецы, хороши до зубовного скрежета: «Отстаивая свои ограничения, ты лишаешь себя Всемогущества»; «Твой единственный долг — быть верным самому себе, а верность кому-то другому — явный признак лжемессии»; «Учиться — значит обнаруживать то, что ты уже знаешь». А на самой последней странице, когда Шимода уже мёртв и читатель уже готов поверить во всё оптом и в розницу, Справочник выкладывает козырного туза мордой вверх: «В этой книге всё может оказаться ошибкой», — после чего зал может расходиться, а может и не расходиться, потому что если это утверждение тоже ошибка, значит, книга всё-таки права, а если не ошибка, то она честнее любого священного текста, который вам когда-либо совали под нос.
А теперь — номер программы, ради которого мы, собственно, расселись по местам и выключили телефоны. Бах после написания «Иллюзий» заявил, что Справочник выбросил. Нормальный жест: фокусник отыграл вечер, сунул кролика в ящик, запер на замок и укатил с ярмарки — кормить скотину дальше нет ни средств, ни желания. Проходит двадцать семь лет. Двадцать. Семь. И в две тысячи четвёртом году издательство Hampton Roads Publishing выкатывает на прилавки «Messiah's Handbook» — отдельным изданием, двести шестнадцать страниц, с надписью на обложке, от которой у любого архивариуса начнётся нервный тик: «Lost for decades and rediscovered» — потеряна на десятилетия и обретена вновь. Ящик открылся сам, кролик не просто жив — он заматерел, завёл литературного агента и требует роялти. Замшевая книжка без нумерации страниц лежит сегодня на полке Amazon между Библией и «Алхимиком» Коэльо, принимает заказы двадцать четыре часа в сутки и не спрашивает разрешения ни у автора, ни у законов жанра, ни у элементарного приличия. Биплан без горючего продолжает полёт — и на этот раз за штурвалом никого.
Дробовик, который ждал тридцать пять лет
В приличном театре, если в первом акте на стене висит ружьё, в третьем оно обязано выстрелить — это знает любой второкурсник Щуки, любой сценарист сериала про ментов и любой чеховед с потёртым портфелем. Но Ричард Бах умудрился поставить эксперимент, о котором Чехов даже в белой горячке не помышлял: он повесил ружьё на стену в семьдесят седьмом году, внутри романа, на странице, где Дональда Шимоду разносит дробовиком прямо в кабине «Тревл Эйра» — левая половина тела в клочья, кровь на приборной доске, и последние слова мессии, которые мог придумать только человек, абсолютно уверенный в том, что смерть — аттракцион: «Мне просто нравится драма». Зал поаплодировал, занавес упал, публика разошлась по домам варить макароны и выгуливать собак. А ружьё осталось висеть. И висело тридцать пять лет.
Тридцать первого августа две тысячи двенадцатого года Бах — уже не бродяга на биплане, а семидесятишестилетний классик с ангаром на острове — заходит на посадку на своём гидросамолётике «Пафф», чьё ласковое имя больше подошло бы плюшевому дракончику из детского мультика, чем машине, которой через сорок футов предстоит зацепить колёсами линию электропередач и рухнуть мордой в землю. Перевёрнутый фюзеляж, неделя в коме, травмы мозга, грудной клетки и позвоночника — полный джентльменский набор, которого хватило бы на три некролога и один мемориальный вечер с речами, — но Бах, в отличие от своего персонажа, не выбрал драму. Там, где Шимода картинно умер с репликой, достойной финала оперы, Бах в коме услышал голос, который трижды спросил, хочет ли он вернуться на Землю, — и трижды, как апостол Пётр наоборот, ответил «да», потому что если ты полвека учил мир, что всё вокруг — иллюзия, то неловко удирать при первой же проверке на прочность.
И вот тут зрителю рекомендуется на секунду отложить попкорн и протереть глаза. Автор написал финал, в котором пилота убивают в кабине самолёта. Через тридцать пять лет автор едва не гибнет в кабине самолёта. Персонаж выбирает умереть, автор выбирает жить — и оба утверждают, что это был свободный выбор. Ружьё, повешенное на стену внутри романа, выстрелило за пределами романа, в реальном человеке, из реальных проводов высокого напряжения, — и единственный комментарий Баха звучит так, словно Справочник Мессии диктовал ему прямо из реанимации: «Я задумался — а не была ли это не авария, а испытание?»
Консилиум вымышленных друзей, или Шимода выписывает рецепт
В нормальной больнице к пациенту с травмой мозга приходят врачи, родственники и при особом везении — страховой агент с выражением профессионального сочувствия на лице. К Ричарду Баху в реанимацию пришёл Дональд Шимода — персонаж, которого сам же Бах застрелил из дробовика тридцать семь лет назад. Пришёл, сел рядом, достал рулон перкаля и банку авиалака и принялся латать дыру в обшивке «Тревл Эйра», как будто между ними не лежали три с половиной десятилетия, одна смерть и одна кома.
«Illusions II» вышла в четырнадцатом году — тоненькая книжка на платформе Kindle Singles за два доллара девяносто девять центов, что в пересчёте на вечность составляет примерно один цент за параллельную реальность. И это не метафора, не литературный приём — это заявленная концепция: вымышленные персонажи автора являются к нему в коматозном состоянии и лечат его, как бригада скорой помощи из другого измерения, у которой вместо дефибриллятора — афоризмы из Справочника Мессии, а вместо капельницы — убеждённость в том, что физическое тело есть досадное недоразумение. Сам Бах прокомментировал произошедшее с лаконизмом человека, привыкшего к тому, что его книги ведут себя как бродячие коты: «Я никогда не планировал писать продолжение, но после аварии задумался — а не было ли это испытанием?» — и если это не самая элегантная рекламная кампания сиквела в истории книгоиздания, то я не знаю, что ею является.
Впрочем, «Иллюзии II» — лишь последний номер программы, а гастроли шли давно. В восемьдесят четвёртом Бах опубликовал «Мост через вечность», где его роман с актрисой Лесли Пэрриш описан как встреча двух душ, прошивших насквозь несколько измерений, — романтика с метафизическим допуском, от которой Коэльо задохнулся бы от зависти, а Донцова перекрестилась бы и пошла ставить чайник. В восемьдесят восьмом — «Единственную», где Бах и Лесли уже открыто путешествуют по параллельным реальностям, встречают собственные альтернативные версии, навещают святого, который обнаружил смысл жизни, но тут же его сжёг, потому что знал — опубликуешь, и через неделю начнётся священная война. А Шимода, по утверждению Баха, существует реально — просто в параллельной реальности, куда обычная почта пока не доставляет, но где он по-прежнему летает на безупречном «Тревл Эйре» без горючего и без раздавленных мошек на пропеллере.
Евангелие от механика, или Проповедь с ведра
Если бы кто-нибудь из апостолов узнал, что его двухтысячелетнюю монополию на истину в последней инстанции разорвёт в клочья автомеханик из Форт-Уэйна, штат Индиана, который ещё вчера менял прокладку на тракторе «Д-9», а сегодня сидит на перевёрнутом ведре посреди кукурузного поля и на голубом глазу объясняет толпе фермеров, что они уже боги и просто забыли об этом за утренней дойкой, — апостол бы, наверное, переглянулся с Иудой и сказал: «Знаешь, может, ты был прав насчёт всего этого цирка».
Потому что это именно цирк, причём первоклассный: Бах берёт Нагорную проповедь, как опытный повар берёт бабушкин рецепт борща, — нюхает, пробует, задумчиво крутит в руках, а потом выбрасывает свёклу, заменяет мясо тофу, вместо сметаны кладёт соус чили, подаёт в кокосовой скорлупе и выставляет на стол с выражением лица, которое говорит: «Бабушка варила неплохо, но бабушка не летала на биплане». Блаженны нищие духом? — Шимода давится сэндвичем от хохота: нищие чем, простите? Духом? Это вы-то нищие, вы, у которых внутри вся мощь Вселенной? Это всё равно что сидеть на сундуке с золотом и побираться на паперти, потому что кто-то когда-то сказал, что сундук заперт и ключ потерян. Не потерян никакой ключ, орёт Шимода из-под крыла «Тревл Эйра», — ключ у тебя в кармане, рядом с мелочью на бензин, просто ты настолько привык считать себя нищим, что уже и карманы не проверяешь!
А золотое правило — «поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой» — Бах потрошит в пятнадцатой главе, как домохозяйка потрошит курицу перед воскресным обедом: а если мазохист? А если каннибал? А если набожный служитель Крокодильего Бога, который мечтает быть брошенным в болото и, следуя правилу, потащит туда соседа вместе с собакой и мебелью? На освободившийся крюк Бах вешает своё, единственное, пахнущее моторным маслом: «Поступай с другими так, как тебе поистине хочется поступать с другими», — и сорок миллионов читателей кивают, потому что формулировка тракториста из Индианы попала им в нерв точнее, чем две тысячи лет организованного христианства.
И вот — последний фокус в программе: Ричард просыпается на пустом поле, мессия мёртв, биплан стоит, справочник в кармане. Берёт дневник. И пишет: «Жил-был Учитель, который пришёл на землю, родившись в святой земле Индиане…» Первая строка романа, который вы только что закончили читать. Трюк, от которого Копперфилд откусил бы себе локоть от зависти: вы думали, что смотрите представление из зала, — а оказались на арене, в трико и с булавами, и публика уже хлопает, и обратно в кресло дороги нет, потому что Шимода, этот тракторист, этот балаганщик, этот мессия с ведра, — он, оказывается, сидит внутри каждого из нас и терпеливо ждёт, когда мы перестанем делать вид, что его там нет.
Девяносто лет, полёт запрещён, ангар не продаётся
Две тысячи двадцать шестой год, остров Оркас, штат Вашингтон. Ричарду Баху — девяносто, он сидит на вершине горы с видом на воду, на чужие самолётики, снующие между облаками, как мухи над чужим вареньем, — и ангар с собственными машинами заперт на замок, но не продан, а стоит себе, как стоит на сцене рояль после того, как пианиста увезли на скорой: вроде бы концерт окончен, а крышку никто не закрыл.
В декабре двадцать пятого Бах постит в Facebook три слова: «2026: A.I. and We» — «Искусственный интеллект и мы», — и для человека, который полвека назад написал, что весь мир есть иллюзия, это не заголовок, а победный круг на стадионе, потому что двадцать шестой год доказал его правоту так буквально, как он сам, наверное, не рассчитывал. Нейросети штампуют тексты, которые не отличить от человеческих, рисуют лица людей, которых не существует, говорят голосами, которые никогда не звучали, — и шесть миллиардов зрителей потребляют эту продукцию, не задаваясь вопросом, кто сидит за штурвалом и есть ли в баке горючее. Шимода на своём ведре в Индиане объяснял фермерам: ваш мир — фильм на плоском экране в тёмном зале. Прошло пятьдесят лет — и фильм теперь крутят алгоритмы, а зрители по-прежнему путают экран с жизнью. Единственное, чего Шимода не предвидел, — что фокусник окажется не человеком, а машиной, и что иллюзии будут поступать не из параллельной реальности, а из серверной стойки в штате Невада, но это, если подумать, деталь, а не разница.
Биплан без горючего стоит в ангаре на вершине горы. Хозяин не летает — нельзя, запретили, кончился допуск. Но ангар не продан. И последняя страница Справочника Мессии по-прежнему утверждает: «В этой книге всё может оказаться ошибкой». Что, впрочем, тоже может оказаться ошибкой. Попробуйте приземлиться после такого — а мы посмотрим.
