Девятнадцатого октября Пушкин всю жизнь пил за Лицей и плакал над друзьями. А в 1830-м, в этот самый день, он вместо тоста развёл огонь и скормил ему главу собственного романа. Друзья в Петербурге чокаются, а он в нижегородской глуши подбрасывает в пламя историю империи. Тоже салют, только без свидетелей.
Через неделю Лицею 215, и годовщина, как назло, выпадает на понедельник. Лучшего дня не придумать, чтобы вспомнить, как Александр Сергеевич Пушкин, автор «Евгения Онегина», сидел в Болдине, отрезанный холерными карантинами, и писал, шифровал, жёг.
«Да сжёг и сжёг, чего рыться?» — бубнит мой сосед Фома. Он всё знает заранее и ничего не читал. Классический эксперт с лавочки.
Рыться, Фома, есть в чём. Вся тайна держится на одной строчке в конце рукописи «Метели»: «19 окт. сожж. Х песнь». Пять сокращений, и сто лет учёных драк. Пушкинист Борис Томашевский уверял, что помета «конечно» относится к 1830 году. Но «19» предлагали читать и как «18». Мы даже не знаем точно, в какой день горело, а ты говоришь «сжёг и сжёг».
Почему горело? У пушкиниста Сергея Фомичева есть версия. Пушкин рвался из оцепленного Болдина и по кавказскому опыту помнил: в карантине бумаги отбирают окуривать. Похоже, гений боялся не жандарма, а санитара с дымарём. Представьте: солдат на заставе суёт пачку листов в дым, а рядом грамотный урядник между затяжками читает про «плешивого щеголя» на троне и крестится.
И пока ты, Фома, не разнёс по подъезду: сожжена глава, а не роман. «Онегин» цел, Татьяна на месте. В печи жгли или в камине, целиком или по листу, не знает никто. Ни одной бумажки об этом нет. Есть только пепел и шпаргалка, оставленная потомкам.
Роман без героя, зато с царём
Для тех, кто «Онегина» не открывал со школьной парты, напомню. Это роман в стихах о Евгении Онегине, скучающем столичном денди: балы, театры, хандра, дуэль с другом, Татьяна, которую он сперва отверг, а потом полюбил, когда стало поздно. Светская тоска, изящная, как запонка. Осенью 1830-го в Болдине Пушкин роман заканчивает и вдруг затевает главу, где сюжет выходит из гостиной на мороз большой истории. Александр I, 1812 год, тайные общества, будущие декабристы. Вальс кончился, началась хроника эпохи.
А открывается эта хроника так, что у цензора слетело бы пенсне:
«Властитель слабый и лукавый, / Плешивый щеголь, враг труда, / Нечаянно пригретый славой, / Над нами царствовал тогда».
Это, между прочим, про победителя Наполеона. Про покойного государя, чей родной брат сидит на троне. И написано не в эпиграмме для трёх приятелей под рюмку, а в романе, который читает вся грамотная Россия. За такие рифмы в 1830-м легко было уехать в Сибирь, причём без обратного билета и без права переписки с музой.
«Там небось про любовь Онегина, — оживляется Фома. — Ну, пошёл в декабристы, вернулся к Татьяне, всё как у людей».
Нет, Фома, Онегина там нет. Вообще. Ни строчки, ни шляпы, ни зевка. Юрий Лотман, литературовед и автор классического комментария к роману, специально проверял: в сохранившейся части герой «не упоминается вообще». Лотман проверял, а Лотман не ты. Хочешь сериал про Женю на Сенатской — иди к сценаристам, они тебе и Татьяну с кинжалом нарисуют.
И главы, если честно, тоже нет. Обычная глава «Онегина» тянет на 40–60 строф по 14 стихов. От десятой осталось 16 огрызков, из них только две строфы в относительно полном виде, остальные по 3–5 стихов. Сам Лотман предупреждает: «название «десятая глава» способно ввести в заблуждение: мы располагаем не главой, а незначительной ее частью».
Представьте: от собора нашли три кирпича и табличку «Собор». И вот уже экскурсовод водит вокруг них группы, а Фома в первом ряду уверяет, что внутри был орган.
Роман без героя, зато с царём. И царь там выглядит хуже, чем в любом учебнике.
Гласные на месте, Фома, перепутаны строчки
«Ну так он же гласные менял, — не сдаётся Фома. — Я в интернете читал. Шифр!»
Читал он. В интернете Пушкин и на дуэли выжил. Никаких заменённых гласных в рукописи нет: это байка, которую передают из уст в уста, как анекдот про поручика. Гласные у Пушкина на месте, Фома, все до одной. Перепутаны строчки. Шифр был проще и смешнее: школьная шпаргалка, перемешанная по колонкам.
Представьте. Поэт садится и выписывает подряд все 16 первых стихов шестнадцати строф. Потом, вероятно в другой раз, все 16 вторых. Потом в один присест третьи и четвёртые. Выходит лист бессмыслицы, где «Властитель слабый» стоит в очереди за «Грозой 12 года», а Пиринеи толкаются с декабристскими сходками. Как будто перетасовал колоду, а потом сел играть в дурака сам с собой. Борис Томашевский вычислил это по почерку: он меняется ровно тогда, когда Пушкин переходит к стихам другого положения в строфе. Гений менял перо, а не систему.
Вторая линия обороны — сокращения. «Народ» обозначен начальной буквой, «тиран» — чертой. А «царь», «цари», «царствовал» везде заменены буквой З. Всё, жандарм обезврежен. Стоит над листом голубой мундир, читает про «плешивого щеголя, врага труда», который над нами З тогда, и чешет затылок: кто бы это мог быть? Зюзин? Завхоз? Зубной врач из Саратова?
Но вершина операции — сам шифровальщик. Он путался в собственном шифре, как шпион, забывший свою легенду. В строфе X дважды сбился и вписал чужие стихи на место третьего и четвёртого. В строфе V пропустил четвёртый стих. Вместо первого стиха строфы XVI начал было второй. А Томашевский осторожно допускает, что Пушкин мог «по недосмотру» пропустить целый листок.
Целый листок, Фома. Перед нами конспиратор уровня «придумал пароль, записал на стикер и стикер потерял». Солнце русской поэзии строит заговор против собственной рукописи и проигрывает его по невнимательности. Жандармам даже вмешиваться не пришлось: с потерей улик автор справился сам.
Спасибо полиции за сохранность крамолы
Теперь, Фома, держись за табуретку. Лист, который Пушкин прятал от полиции, сберегла полиция. Сама. Бесплатно. В 1837 году, разбирая бумаги покойного, она проставила на шифровке красные номера 66–67. Набоков называет их жандармскими, и я не стану спорить с человеком, который ловил бабочек точнее, чем мы ловим смысл. Представь: гений шифровал, мешал строчки, менял царя на букву З, а потом пришёл чиновник с красными чернилами, пронумеровал крамолу и аккуратно подшил. «Ну так спасибо им», — хмыкает Фома. Вот и я говорю: спасибо. Лучшего архивариуса у декабристской поэзии не было.
Потом лист осел в собрании Майковых. Александра Майкова, вдова пушкиниста Л. Н. Майкова, отдала автографы Академии наук и поставила условие: первой публикует Академия и только в академическом собрании сочинений. Академия кивнула, подождала и в 1910 году решила «нарушить волю жертвовательницы». Формулировка, Фома, из учёной статьи, а не из фельетона. Ни вздоха, ни угрызений: так сантехник пишет в акте «стояк сломал сознательно».
И тут на сцену выходит Пётр Морозов, историк литературы, которому выпало подобрать ключ. Он смотрит на «бессмысленный набор стихов» и вдруг узнаёт знакомое четверостишие из болдинского «Героя». Строки разбросаны по четырём местам листа: вверху справа, внизу справа, вверху слева, внизу слева. Берёшь по стиху из каждой кучки, и выходит стихотворение. Эврика! Сейф открыт! «Ну всё, — потирает руки Фома, — сейчас пойдёт любовь Онегина». Сиди, Фома.
А следом идёт классика жанра. Человек держит в руках отмычку и объявляет, что за дверью стена. Морозов решает, что отрывки, может быть, относятся «к путешествию Онегина», а сложить из них онегинские строфы «совершенно невозможно». Совершенно, Фома. С гарантией. Как врач, который нащупал пульс и выписал свидетельство о смерти.
Только Сергей Бонди в докладе на пушкинском семинарии Петроградского университета догадается, что на листе одни первые четверостишия строф. Перед нами не винегрет, а начала: каждая строфа высунула голову и спряталась обратно. Морозов нашёл ключ, вставил в замок и ушёл, не повернув.
Слушатели, свидетели и один обиженный
Теперь о тех, кто главу слышал. Вы ждёте, что очевидцы сейчас выложат всё: про Онегина, про заговор, про страшную тайну. Не выложат.
Первым слушал князь Пётр Вяземский, поэт и друг Пушкина. В его дневнике под 19 декабря 1830 года записано: Пушкин «из 10-й предполагаемой читал мне строфы о 1812 годе и следующих. Славная хроника». Всё. Ни слова о герое, ни вздоха о Татьяне. Где тут, сосед, ваша «любовь Онегина»? Покажите пальцем, я подожду. Хроника — это цари, война и тайные общества, а не любовь. Человек выслушал главу «Онегина» и вышел с чувством, что ему прочли учебник истории в рифму.
Через год в Москве слушал Александр Тургенев, историк и старый приятель поэта. Он написал брату Николаю, процитировал строфу и мрачно предрёк: эта часть «останется надолго под спудом».
Строфа была про самого Николая, декабриста, заочно осуждённого и жившего в Париже. Пушкин написал: «Хромой Тургенев им внимал / И слово рабство ненавидя / Предвидел в сей толпе дворян / Освободителей крестьян». Это комплимент, если кто не понял. Человека поставили в стихи пророком отмены крепостного права. Причём в главе, за которую автору могли устроить неприятности посерьёзнее плохой рецензии.
Пророк ответил, что стихи «заставили меня пожать плечами». И добавил: «Пушкин и все русские конечно варвары».
Представьте: первый поэт страны прячет ваш портрет от жандармов в шифровку, а вы из Парижа пожимаете плечами и записываете его в дикари заодно со всей нацией. Вот она, благодарная публика. Хуже бывает только рецензент, который не дочитал до конца.
Теперь сложите показания. Полного текста не видел никто. Все слышали ровно то, что мы и так читаем в шифровке: царь, двенадцатый год, сходки, Лунин, Тургенев. Юрий Лотман, главный комментатор романа, делает вывод, неприятный для мечтателей: похоже, только эти строфы и были написаны. А Онегин в уцелевшем тексте не упоминается вообще. Ни разу. Лотман проверял, а Лотман не вы.
Полная версия, тираж двести тысяч
Тут Фома оживляется, как человек с козырем в рукаве. «А я читал полную главу! В альманахе! Со всеми строфами!»
Читал, Фома. Верю. И не ты один, в этом вся беда.
В 1956 году литературовед И. В. Гуторов вынул из ниоткуда «полный» текст десятой главы: двадцать одна строфа, всё на месте, хоть сейчас в хрестоматию. Откуда? Список, видите ли, «полученный от студентов-заочников филологического факультета МГУ в 1953 году». То есть Пушкин сжёг, жандармы не нашли, Морозов с Томашевским годами бились над обрывками, а заочники с филфака просто принесли. Между сессиями. Представьте деканат: «Иванов, где курсовая?» — «Курсовой нет, зато вот вам десятая глава „Онегина“, целиком». И ему, конечно, ставят автомат. Гуторов ещё и объяснил чудо: глава благодаря «фольклоризации» «дошла и до наших светлых социалистических дней». Как частушка. Как анекдот про Чапаева. Больше века передавалась из уст в уста, и никто не проболтался.
Потом Л. И. Тимофеев и Вяч. Черкасский, устроившие этому апокрифу второе пришествие, перепечатали его в популярном альманахе. Тиражом 200 000. Вот откуда, Фома, твоя «полная версия». Двести тысяч соседей читали то же самое и теперь тоже спорят на лавочке. Из 260 стихов этой «полной главы» 179 непушкинские. Самому Пушкину в ней досталось меньше трети.
А теперь смотри сюда. В апокрифе «Пушкин» в 1830 году язвит над «камер-лакейскими мундирами». Остроумно. Вот только в камер-юнкеры, то есть в придворный чин, над которым тут так метко издеваются, настоящего Пушкина пожаловали в январе 1834 года. Лотман с соавтором ехидно заметили: если текст пушкинский, он свидетельствует «об удивительном даре предвиденья». Не поэт, а гадалка с вокзала.
Ещё там Наполеон зовётся «Напольон», будто его заказывают в кондитерской к чаю. Статистика длины слов оценивает вероятность, что это писал Пушкин, не выше чем в 3,5%. У прогноза погоды шансы лучше. Томашевский и без всякой статистики говорил: кто чувствует пушкинский стих, тот «интуитивно ощущает непушкинскую тяжесть».
Фома молчит. Альманах он, кажется, тихо убирает обратно на антресоль.
Что сгорело, не знает никто, и в этом вся правда
Фома, оставшись без альманаха, задаёт наконец единственный честный вопрос: «Ну а что тогда сгорело-то?» И тут, сосед, я разочарую тебя сильнее, чем Гуторов. Этого не знает никто.
Лотман замечает, что услышанное Вяземским и Тургеневым в основном совпадает с расшифровкой. А это «заставляет предполагать, что только эти строфы и были написаны». То есть сгорело ровно то, что мы и так прочли. Набоков ещё суше: из пометы о сожжении «мы вовсе не должны полагать, что было написано более ее трети». Треть главы. Огрызок от огрызка.
Фомичев идёт дальше и сомневается, что глава вообще была. Посчитайте сами. С 26 сентября по 19 октября 1830 года Пушкин пишет около двух десятков стихотворений, «Домик в Коломне», «Выстрел», «Метель» и полемические заметки. А в перерывах, выходит, ещё и целую главу романа? Похоже, исследователь просто пожалел человека: не верится ему, что один поэт столько вытянет за три недели в карантине. По его версии, Пушкин скорее восстановил по памяти строфы, написанные раньше.
Даже Томашевский, который разобрал этот лист буквально по почерку, развёл руками: «Что это было за «сожжение», трудно теперь догадаться». Если уж он не догадался, тебе, Фома, и подавно не стоит.
Фома хватается за последнюю соломинку: «Ну хоть камин-то покажут?» Ни печки, ни камина в документах нет. Как именно горела глава, целиком или по листочку, не записал никто. Покажут тебе печь, а продадут воздух.
Вот и вся тайна. Ни сундука с крамолой, ни пропавшей поэмы, ни Онегина на Сенатской. Есть помета короче телеграммы, лист с жандармскими номерами и чтения друзьям. Правда о десятой главе меньше, суше и страшнее любой легенды, потому что внутри неё пустота. А пустоту у нас не терпят. Туда немедленно заносят «полные версии», студентов-заочников и мундиры из будущего. Легенда расходится двухсоттысячным тиражом, а пустоту не продашь даже за копейку.
196 лет спустя мы читаем не главу, а её пепел. И, как сказал Лотман, мысль, что роман «неполон» и его надо дописывать, «глубоко ошибочна».
Роман закончен. Сгорела только наша надежда узнать больше.
