У этой книги две обложки, и разговаривать друг с другом они явно не собираются. Сзади Хелен Макдональд из британского The Observer клянётся: «I don’t think I’ll read a better book this year, perhaps decade» («Не думаю, что прочитаю книгу лучше в этом году, а может, и в этом десятилетии»). Спереди Майкл Фейбер из Guardian, писатель и человек честный, предупреждает: «Dreamlike and baffling», что по-русски будет «сновидческий и сбивающий с толку». Одна обложка зовёт на банкет, другая шепчет: возьмите с собой аптечку. Покупатель вертит книгу, как дыню на рынке, и не понимает, спелая она или его сейчас надуют.
Речь о романе «Конец всего». Написал его 81-летний британец М. Джон Харрисон, который всю жизнь лягает рамки фантастики и только что получил Букер. Сгусток желе, пришельцы, Англия без Европы — подробности ниже, держитесь за стул.
Прочитав рецензии, я понял главное: одним книга перевернула жизнь, другим испортила вечер, и обе стороны употребили одно и то же неприличное слово. Макдональд написала, что роман как следует выносит человеку мозг, только подобрала для этого английский глагол, за который в телевизоре пикают. А злой читатель Goodreads, не сговариваясь с ней, выдал: «Some lovely writing but it is completely up its own arse» («Местами написано прелестно, но книга по самые уши залезла в собственную задницу»). Один в восторге, другой в ярости, а словарь у обоих из одного паба.
И тут на сцену выходит сам лауреат, растерянный, как пенсионер, которого вытащили из зала на конкурс: «I really didn’t expect to be up here this evening, I honestly didn’t — here at the end of everything. But here I am» («Я правда не ожидал оказаться сегодня здесь, на сцене, честное слово, не ожидал — здесь, у конца всего. Но вот я здесь»). Похоже, он единственный в зале не делал вид, что всё понял.
Так какая обложка врёт? Подозреваю, что ни одна. И это хуже.
Краткое содержание для тех, кто не дочитал (то есть для всех)
Для тех, кто книгу не открывал, а это, подозреваю, и половина рецензентов. Англия через несколько десятилетий. Пришельцы iGhetti уже вторглись, правительство работает примерно как лифт в хрущёвке, а Европу, по выражению аннотации, «mislaid» — попросту куда-то задевали. Как очки или пульт от телевизора: целый континент сунули не в тот ящик, и никто не помнит, в какой.
Главный герой, Филлип Теннент, живёт тем, что собирает на линии прибоя «артефакты», которые выносит из Ла-Манша. Проще говоря, ходит по пляжу и подбирает всё, что выплюнуло море. При нём пожилая тётя Марни: цивилизация кончилась, а семейный подряд работает.
И однажды море выплёвывает сгусток желе «about the size of a baby», размером с младенца. Нормальный человек на этом месте звонит в МЧС, батюшке и маме. Теннент смотрит на дрожащую массу, как дачник на рассаду в стаканчике, и спокойно сообщает: «Eventually it’ll turn into speech». Со временем, мол, превратится в речь. Ну конечно, подкормим, польём, и заговорит. Я перечитал эту фразу трижды и всё ждал, когда он добавит: «А к августу пойдут огурцы».
И ведь не соврал. Сгусток растёт, учится говорить и начинает командовать людьми. Теннент должен увезти его вглубь страны, а куда, зачем и чем всё кончится, роман хранит, как пароль от банковской карты. На кону вопрос, что вообще случилось с миром. Ответа не знает никто: ни герои, ни правительство, ни, похоже, сам автор.
Откуда взялись пришельцы? Тут Харрисон выдаёт лучшую шутку книги. Чаще всего iGhetti считали пришедшими «out of the internet» («из интернета»), и это, пишет он, «the favored theory of the internet itself» — излюбленная версия самого интернета. Интернет нашёл виноватого в конце света, и виноватым опять оказался интернет. Так тётя, которая с утра до ночи сидит в соцсетях, пишет там же, что все беды от соцсетей.
Пока что сюжет в своём уме. Дальше начинается Харрисон.
За что не стыдно дать Букер
И вот тут я снимаю шляпу. Нехотя, сквозь зубы, но снимаю.
Харрисон пугает так, как не умеет ни один голливудский бюджет, и обходится без взрывов и щупалец в небе. Конец света идёт полным ходом, Европу куда-то задевали, а соседка Теннента бредёт по улице с продуктами «in a bag for life with a broken handle», в многоразовой сумке «на всю жизнь» со сломанной ручкой. И больше ничего не происходит. А у меня по спине пробежал холодок, какого не было с тех пор, как я последний раз открыл квитанцию за отопление. Сумка «на всю жизнь» уже сломалась, а жизнь ещё нет: мир рухнул, а за картошкой всё равно идти.
Кэтрин Тейлор, рецензентка Financial Times, нашла для этого точное слово: «casually horrifying», ужасающая между делом. Так кассирша между «пакет нужен?» и «карта или наличные?» сообщает, что вашего города больше нет. Ещё Тейлор называет книгу «unexpectedly compassionate», неожиданно сострадательной. Вас не только напугают, но и пожалеют. Сервис, как в хорошей поликлинике: диагноз смертельный, зато бахилы бесплатно.
Хиллари Келли, рецензентка The Atlantic, пошла дальше. По её словам, персонажи Харрисона убивают так бездумно, что бандиты Кормака Маккарти, главного американского певца пустошей и мародёров, рядом с ними «seem like Montessori teachers» — сошли бы за воспитателей монтессори-садика. Головорезы, от которых читатели десятилетиями покрываются инеем, сидят на ковролине и раскладывают с детками деревянные кубики, и один, с обрезом за поясом, вытирает кому-то нос. А за окном проходят герои Харрисона, и у всех такие же сломанные сумки.
Мэри Бирд, британский историк Древнего Рима и председатель жюри, обещает, что книга перевернёт вас вверх тормашками, вызовет кривую усмешку («turns you upside down, raises a wry smile») и оставит «a twinge of optimism», крупицу оптимизма. Насчёт «перевернёт» верю сразу. Кривую усмешку подтверждаю лично. А крупицу оптимизма я искал, как ключи в сугробе, и, кажется, она провалилась за подкладку той самой сумки. Ищите сами, вдруг повезёт.
Книжный клуб выходит из чата
Теперь о провалах. Тут Харрисон честен до неприличия: роман про катастрофу, которую никто не может объяснить, отказывается объяснять и самого себя, причём принципиально. Как сантехник, который на вопрос «что сломалось?» отвечает: «Всё, и это метафора». Ты ждёшь, что в финале придёт человек в белом халате и всё расскажет. Халата не будет.
Представьте вечер в The Free Range Book Club, обычном читательском клубе, где люди собираются обсудить прочитанное. Чай, печенье, на столе «книга десятилетия». Кто-то открывает рот и закрывает его. Кто-то листает назад, будто ищет инструкцию по сборке. Кто-то шёпотом спрашивает, при чём тут желе, и ему никто не отвечает. Хозяйка смотрит на обложку, как на ресторанный счёт за блюда, которых она не заказывала. Тишина такая, что слышно, как остывает чайник. Наконец клуб выносит соломоново решение: «Dreamlike and baffling» с передней обложки описывает их опыт чтения точнее, чем восторг The Observer на задней. Вердикт: роман «не для широкого читателя». С вежливого книжно-клубного это переводится так: мы ничего не поняли, но мы воспитанные люди.
Дэйв Ким, рецензент NYT Book Review, высказался ещё деликатнее: книга «sometimes frustrating», иногда раздражает. Своё «иногда» американский критик подкладывает подушкой, чтобы смягчить падение. Так хирург говорит «будет немножко неприятно» и берёт пилу. Только чем дальше читаешь, тем чаще это «иногда» превращается в «почти всегда».
На Goodreads подушек не выдают. Один читатель поставил полторы звезды и округлил вниз. Человек сидел над клавиатурой, прикидывал, заслужила ли книга половинку, и решил, что нет. Так в школе ставят двойку, чтобы ребёнок понял: это ещё щедро.
Оставалась надежда, что выйдет сам автор и всех утешит. Как бы не так. На вопрос, что он хочет сказать читателям, Харрисон ответил: «It’s a grim world, and it’ll keep on being grim». Мир мрачный и мрачным останется. Человек только что получил Букер, и больше у него для публики ничего не нашлось. Спасибо, доктор, анализы заберём в окошке, следующий.
Его наградили за то, от чего он всю жизнь отбивался
А теперь главный номер вечера. На сцену выходит Гэби Вуд, исполнительный директор фонда Букеровской премии. С лицом человека, открывающего памятник, она объявляет: Харрисон — «the first Booker winner to have emerged from the bona fide SF world». Первый лауреат из самого что ни на есть настоящего мира научной фантастики. Историческая минута, фанфары. Где-то в Регби, на родине лауреата, плачет библиотекарша. Правда, CNN мнётся и пишет, что это «could be considered» («можно считать») первым случаем, — так осторожно, будто боится разбудить соседей.
Проходит час. Тот же Харрисон садится перед журналистами и говорит: «I don’t represent a category — I’m me». Я не категория, я — это я. А чтобы никто не перепутал, добивает: «Genre cripples you as a writer». Жанр калечит писателя. Ему только что вручили медаль за жанр, а он объясняет, что это костыль, на котором лучше не ходить.
Картинка у меня в голове такая. Человеку торжественно прикалывают на лацкан значок «Первый фантаст», он вежливо благодарит и перевешивает значок вверх ногами. Не скандалит, не возвращает, просто носит так, чтобы всем было видно, что он думает о надписи. Зал аплодирует. Фонд, кажется, ничего не заметил.
Хотя фонд и сам хорош. По словам Вуд, премия вычистила из своих материалов слова «literary fiction» («литературная проза»), потому что «all fiction is literary»: вся проза литературна, ярлыки отменены. И в ту же неделю на победителя вешают ярлык размером с вокзальное табло. В столовой так объявляют, что меню больше нет, и тут же раздают всем котлеты с табличкой «котлета».
Но всех переплюнуло родное издательство. На сайте Serpent’s Tail роман про пришельцев, говорящее желе и конец света стоит в рубрике «Biography & Memoir, Fiction» («Биография и мемуары, художественная проза»). Я сначала засмеялся, потом задумался: может, они знают что-то, чего не знаем мы? Может, Харрисон и правда лично выловил из Ла-Манша сгусток размером с младенца и теперь стесняется?
Римский историк, рок-звезда и пять перечитываний
Теперь посмотрим, кто клеил. Председатель жюри — Мэри Бирд, специалистка по Древнему Риму. Рядом с ней Джарвис Кокер, фронтмен группы Pulp. Историк и рок-звезда выбирают лучший роман про пришельцев из желе — с этого в курилке Британской библиотеки начинают анекдот. Целый день спорили и решили единогласно.
Но звезда этого состава — писательница Патриша Локвуд. По данным NYT, до премии она не знала, кто такой Харрисон. А теперь докладывает: «I’ve read it five times… I’ve written two essays about it, and a poem» («Я прочитала её пять раз… Я написала о ней два эссе и стихотворение»). Вы знаете этот тип: человек в понедельник впервые попробовал хумус, а к пятнице уже открыл хумусную, читает лекции о нуте и косится на ваш майонез.
Сам забег вышел смешной. По данным AP, букмекеры ставили на прежних лауреатов Букера Дугласа Стюарта и Марлона Джеймса. Рядом шла Элизабет Страут, американка с Пулитцеровской премией на полке. Харрисон обошёл всех троих, как бабушка с палочкой обходит очередь к кассе: без суеты и с видом, что так и было. Книг в шорт-листе, напомню, было шесть. Дебют Ребекки Перри тоже бежал, но новости о нём молчат, будто его и не было.
И последняя деталь, от которой у меня сама поползла бровь. В 2022 году Харрисон сам сидел в жюри Букера, а номинировали его впервые только теперь, в 81 год. Заодно он обогнал Маргарет Этвуд, канадскую писательницу, которая взяла премию в 79 и до сих пор была самой возрастной лауреаткой. Я ничего не утверждаю, Боже упаси. Харрисон, судя по всему, честно писал полвека и честно победил. Но картинка всё равно забавная: бывший экзаменатор приходит сдавать экзамен, и в приёмной на него смотрят с тёплым узнаванием. Всё-таки удобно, когда тебя знают по совместным заседаниям, а не по корешку на книжной полке. Такое знакомство не купишь ни за какие £50 000.
Конец всего или всему: приговор до выхода перевода
Так какая обложка врёт? Ни одна. Сзади книга десятилетия, спереди «Dreamlike and baffling», и вместе получается точный диагноз. Восторженный Observer и растерянный Guardian описывают одного и того же зверя, просто заходят к нему с разных концов. Роман гениальный и невыносимый одновременно, как сосед-виолончелист в три часа ночи.
Русский читатель тем временем получил свою порцию тумана заранее. ERR в одной заметке называет роман то «Конец всего», то «Конец всему», а Харрисона — получателем «международной литературной Букеровской». Букеровской чего? Каши? Профиль.ру голосует за «Конец всему». Книги ещё нет, а спор о падеже уже идёт. По-моему, лучшей рекламы Харрисону не придумать.
«Эксмо-АСТ» уже обещает перевод в 2027 году. Переводить будет Сергей Карпов — человек, который вместе с Алексеем Поляриновым перевёл «Бесконечную шутку», а ещё «Иерусалим» Алана Мура. После двух таких кирпичей желе из Ла-Манша для него лёгкая разминка. Лишь бы по ходу работы оно не научилось говорить и не начало править текст.
Сам лауреат после победы признался: «I feel like a proper writer at last, totally lacking in confidence». Наконец почувствовал себя настоящим писателем, то есть совершенно неуверенным в себе. Восемьдесят один год, Букер в руках — и вот оно, долгожданное счастье. Аплодирую стоя.
Брать или нет? Берите, если любите прозу, после которой хочется посидеть в тишине и ничего не понимать. Если нужен сюжет с ответами, проходите мимо: ответов не будет, мир мрачный и мрачным останется, автор предупредил.
Премия, говорит Харрисон, даёт право быть собой «without a label stuck on your forehead» («без ярлыка, приклеенного ко лбу»). Красиво сказано. Только первым делом ему на лоб наклеили «Первый фантаст», крупными буквами, на всех языках, включая падежи.
