Меня чуть ли не насильно заставили прочитать эту книгу. Настоящие люди. С глазами, руками и, как выяснилось, садистскими наклонностями. Сначала умоляли: «Ты должен! Это тонко! Это актуально!» Потом — стыдили: «Да как ты можешь писать про русскую литературу и не знать Колдунов?» В итоге — заставили. Прочитал. Вот теперь получайте. Простите заранее, если немного брызжу ядом — это не я, это Победоносцев во мне.
Начнём с главного: Фигля-Мигля. Нет, это не персонаж из новогоднего утренника и не сестра Бомболюка. Это псевдоним. Авторский. Взрослая женщина сознательно выбрала себе кличку, от которой веет жеваной фанерой и палёным советским шампанским. Такое ощущение, что она решила: если уж писать о политических одержимостях, то лучше сразу в формате циркового представления. Видимо, Екатерина Чеботарёва — именно она прячется под этим весёленьким именем — подумала: ну кому нужна Чеботарёва? А вот Фигля-Мигля — это запоминается. Это как если бы Толстой подписывался «Лёвушка-Бубушкин». Или, прости Господи, Солженицын выходил как «Батюшка-Крошка-Енот».
Ну что ж. С именем определились. Теперь — к содержанию. Первая страница. Я открываю роман. И тут же получаю в лицо… нет, не атмосферу, не стиль, не зачин. Я получаю сразу лекцию. Тот самый случай, когда автор, едва раскрыв рот, уже не рассказывает историю, а объясняет, объясняет, объясняет. Всё это звучит как микс: — «Как я провёл лето» в стиле покойного гимназиста, — «Политические портреты XIX века» по материалам Вики, — и, местами, инструкция по использованию философского парогенератора.
Если кратко: ты хотел художественную прозу — а тебе сунули шуршащую стопку методичек, у которых вместо сюжета — галлюцинаторный внутренний диалог с мертвецом.
А дальше будет только веселей. Потому что там появится Вася — нет, не наш с тобой Вася с рынка, а официальный, зарегистрированный чиновник Васнецов. И в его голове — барабанная дробь — начинает говорить Константин Петрович Победоносцев. Тот самый. Обер-прокурор. Старик с лицом навсегда кислого лимона. Сразу представляешь, как эта книга была задумана: «А давай сделаем так, чтобы чиновник начал слышать голоса. Не простые — исторические. А что, у нас в стране всё остальное уже пробовали»?
Автор и её амбиции
Сразу видно: Екатерина Чеботарёва (она же Фигля-Мигля) — автор не простой. Лицо — философское, как у человека, который не просто перечитывал «Вехи», но, кажется, лично пил чай с их авторами. Судя по тексту, она давно живёт в треугольнике между Бахтиным, Данилевским и кладбищем Новодевичьим. Её главная страсть — это мёртвые мужики с идеями, которых она радостно вселяет в головы живых героев. Такое чувство, что Фигля-Мигля решила устроить на литературном рынке séance с участием Победоносцева, Леонтьева и Тихомирова, только вместо спиритической доски у неё — муниципальный клерк и дохлая батарейка.
Автор явно хотела создать нечто грандиозное. Сатиру! С философской подкладкой! Чтобы и умно, и смешно, и про Россию, и чтобы потом преподавали на спецкурсе «Историческая шизофрения в постмодерне». А получилась книжка, которой можно подпирать дверь в подъезде — именно ту самую, что всегда плохо закрывается, потому что пружину спёрли в девяностых. Текст одновременно хочет быть метафизическим, политическим и бытовым, но в итоге звучит как собрание выпускных сочинений от трёх разных авторов: один — историк по вызову, другой — лирик без тормозов, третий — специалист по канцеляритам и капсам.
Главная беда в том, что эта дама очень серьёзно к себе относится. Это чувствуется в каждом абзаце. Как будто она не просто пишет роман, а лично спасает Россию от гибели, воскрешая давно умерших консерваторов методом вдувания через нос. В результате стиль местами такой тяжёлый, что если бы это был суп, ложка стояла бы в нём вертикально и проваливалась бы до ручки.
Сюжет с привидениями, чиновниками и чувством, что тебя держат за идиота
Переходим к сюжету. Прости, Господи, к «сюжету».
Главный герой — Вася Васнецов. Он не ворует, не дерётся, не спасает мир. Он — чиновник. Сидит в каком-то углу муниципалитета, перелистывает бумаги, живёт как корень сельдерея в архивной пыли. Но однажды — бах! — в его голову подселяется… Константин Петрович Победоносцев. Да-да, тот самый. Представь себе Навального (признан на территории РФ иноагентом, террористом и экстремистом), только выжившего, подселённого в тело ведущего «Дома-2» — примерно так выглядит эта одержимость. Вася, конечно, в шоке. Он не понимает: то ли это голос совести, то ли сигнал с той стороны, где кончается «Россия-1» и начинается «Спокойной ночи, малыши» с царской идеологией.
Журналистка Шаховская — ещё один сосуд, куда автор залила, пардон, Леонтьева. Не Валентину, а Константина — того самого, философа, эстетствующего реакционера с лицом как у курильщика афоризмов. Представьте себе Ксению Собчак, только без денег, без паспорта и с философом в затылке. Её роль — бегать по тексту с пафосом и цитатами, словно она получила премию «За лучший отрыв от реальности». Она иронизирует, громыхает, цитирует, страдает, пишет — но ты всё читаешь и думаешь: а можно обратно Леонтьева, он хотя бы знал, зачем мрачен.
Следователь Вражкин — третий игрок. В голове у него Лев Тихомиров — бывший революционер, перековавшийся в монархиста, смесь Реввоенсовета и личного секретаря Николая II. Сам Вражкин похож на мэра из фильмов Балабанова: серый, сухой, говорит коротко, смотрит как будто тебе выписали штраф прямо в душу. Это идеальный сплав карьеризма и тоски по жандармскому сапогу. Он молчит — и сразу кажется, что ты где-то что-то нарушил, даже если просто читаешь.
Ну и, конечно, Шпербер. Его же называют Небрат, потому что он вежлив, учтив, улыбается, но всем видом показывает: «Родственник — это не про меня». Это хитрый мальчик из подворотни, который мечтает быть Джеймсом Бондом, но работает дворником идей. Он появляется в каждой второй сцене: то с кем-то здоровается, то молчит у стены, то кидает короткую фразу, от которой у всех по сюжету начинается инсайт. Он как глютен в плохом хлебе: везде есть, но не радует.
Ах да. В какой-то момент герои приходят в квартиру, а там — труп. Мужик по фамилии Павлов. Никто не понял, зачем он умер. Никто не знает, зачем его показали. Видимо, для антуража. Может быть, автор решила, что без трупа книгу не дадут в печать. Или это была личная жертва Фигли-Мигли на алтарь драматургии. Труп есть — смысла нет. Глубина? Символизм? Нет. Просто труп, как табуретка в чеховской пьесе: пусть будет, вдруг кто-нибудь сядет.
Вот такой сюжет. Клерки с мёртвыми в голове, журналистка с внутренним Леонтьевым, следователь с программой госбезопасности по обмену идеологией, мёртвый Павлов как декорация и Шпербер — тень всех теней. И всё это вроде бы должно было стать политической сатирой. А получилось как будто пересказ романа Булгакова, сделанный студентом накануне экзамена — устало, запутанно и с прищуром в сторону «ну вы же понимаете, о чём я».
Хочешь — следующий блок сделаю про стиль, язык и диалоги, где мертвец с чиновником обсуждают моральный выбор так, будто заказали пиццу и не могут выбрать соус.
Люди, голоса, тараканы: кто тут колдует, а кто просто свихнулся
Теперь поговорим о персонажах. Хотя слово «персонажи» тут, конечно, требует сносок, комментариев и психиатрического освидетельствования.
Вася — это главный. Вроде. Маленький человек с большим тараканом в голове. Причём таракан этот носит бороду, мантии и выражает недовольство тем, как ты держишь осанку. Вася не действует — он носит в себе. Мысли, страхи, Победоносцева. Особенно Победоносцева. Всё, что с ним происходит, похоже на медленную утечку идеологического газа: вроде незаметно, но к третьей главе ты уже чувствуешь головокружение и странную тягу к Самодержавию.
Шаховская — это как будто телеграм-канал превратили в женщину. Всё время вещает, рефлексирует, генерирует поток контента, а ты сидишь и ждёшь: когда же она перестанет быть форматом и начнёт быть человеком? Она живёт на грани иронии и истерики, как будто на спор решила совместить либеральную истерику с дореволюционной брошюрой. Леонтьев в её голове, скорее всего, уже хочет выйти на остановке.
Вражкин — человек-портфель. Снаружи — кожа, замок, ручка. Внутри — всё сложено по папкам. Он двигается по сюжету с выражением лица, как будто в любой момент может вытащить штраф за неправильную парковку мыслей. Ему не надо говорить. Он просто смотрит — и ты уже чувствуешь вину. Тихомиров внутри него явно страдает: не для такого внутреннего дворца его переселили в тело хмурого опера с синдромом карьерной лестницы.
Небрат — это особая статья. Это не персонаж. Это авторская любовь с первого взгляда, из серии «я написала себе тайного хищника, чтобы самой не скучно было». Он как чёрная кошка, перебегающая сюжет: всегда появляется там, где нужно создать напряжение, загадку и чувство, что сейчас из шкафа выпадет реплика с двойным смыслом. Он умный, молчаливый, весь в дымке тайны и слегка в парфюме из греческих богов. Если бы он был смайликом, он был бы глазом (я слежу). Уверенный, скользкий, любимый — и абсолютно фальшивый.
Теперь про язык. Это отдельное искусство. Попытка Булгакова без Булгакова. Как если бы мастер «Мастера и Маргариты» отдал свою машинку на перепрошивку, а ей вместо души вставили модуль «сделай умно». Диалоги звучат так, словно в редакторе Word заело автозамену. Один говорит: «Государственность как форма отчуждённого сакрального ядра», второй отвечает: «Ты опять про отчуждение? У тебя всё отчуждение, а у меня лампочка сгорела». И это считается живым общением. Иногда кажется, что герои общаются не с друг другом, а с очередной попыткой автора напомнить, что она начитанная. Стиль будто взяли в аренду у старого учебника по общественным наукам, но не вернули, и теперь с каждой страницы на тебя капает не сюжет, а поздний Маркс, сваренный в мультиварке.
Если вкратце: живые персонажи, одержимые мёртвыми, говорят голосами, которых не различить, в мире, где никто не уверен, они ли это говорят или снова Победоносцев что-то бормочет с подоконника. И всё это подано в соусе из литературных амбиций, которые звучат, как будто автор написала рецензию на собственный роман — заранее.
Колдовство отменяется: фокусник ушёл, осталась шапка
Теперь, когда мы познакомились с героями, сюжетом и стилем — пора подвести промежуточный итог. А он, увы, не в пользу автора. Книга называется «Колдуны». Но если здесь и есть магия, то только чёрная: из 300 страниц испаряются нервы читателя, внимание растворяется в воздухе, а рассудок начинает давать слабину примерно на двадцатой странице, где Победоносцев начинает обсуждать с клерком нравственный долг с видом человека, который давно не видел лампочку.
Это не роман, это методичка по тому, как разговаривать с мёртвыми у себя в голове и не попасть в дурку. Причём методичка написана теми же самыми мертвецами. Здесь нет диалогов — есть политические монологи в разных головах. Нет действия — есть ощущение, что ты застрял в госдумовском лифте между XIX и XXI веком, и оба этажа не твоё.
Фигля-Мигля, по всей видимости, думает, что она Гоголь. Что её герои — это маленькие люди в абсурдном мире, что её чиновничья Москва — это Петербург с привкусом консервации и щепоткой метафизики. Но на деле она — PowerPoint с функцией «анимация текста». Слайды меняются, голоса говорят, шрифт скачет от торжественного к трагичному, но ничего не происходит. Ничего. Просто мигают лица, фразы, имена, и всё это так серьёзно, как будто перед нами не роман, а последний шанс спасти цивилизацию.
Единственное чувство, которое стабильно вызывает «Колдуны» — это ощущение, что тебя всё время держат за умного, но не пускают к сладкому. Вот сейчас, думаешь, будет поворот, событие, удар по нерву — и нет, снова Победоносцев. Снова мысли. Снова «А вы, молодой человек, вообще читали Уварова?» И ты сидишь с этой книгой, как с родственником, который пришёл в гости и решил вслух перечитывать дореволюционную публицистику. Стыдно выгонять, но и слушать сил нет.
Сюрприз в банке с квашеной капустой
Но, надо признать: в этой мешанине есть шарм.
Серьёзно. Да, я только что называл «Колдунов» методичкой для одержимых и приравнивала стиль к PowerPoint. Но вот ты сидишь, уже устал, уже собирался закрыть книжку, и вдруг ловишь себя на мысли — а ведь оно… работает. Не так, как хочет автор, но как-то работает. Фигля-Мигля хоть и гонит пургу, но делает это с азартом. С вдохновением. С упоением, которого не хватало половине лауреатов прошлогодних премий. Она так уверена в своей ахинее, что ты сам начинаешь верить: ну может, действительно Победоносцев вселился в голову клерку. А что? У нас и не такое бывало. У нас вон министры с телеграм-каналами советуются. Почему бы мёртвому юристу не пообщаться с живым Васей?
Вася, кстати, начинает вызывать сочувствие. Не как герой, нет. Как человек, оказавшийся в заложниках у автора и духа XIX века. Он хочет жить, а его заставляют страдать по Святой Руси и думать, как бы правильно сформулировать «долг» в контексте бюрократической реформы. Жалко. Как того кролика, которого позвали на обед, а он оказался — главным блюдом.
Шаховскую — да, приятно слушать. То есть читать. Она говорит с интонацией блогерки с высшим образованием, которой не дали грант. У неё всё время накапливается пар, она кипит, брызжет, остроумничает. Порой раздражает, но без неё было бы скучно. Это тот самый случай, когда персонаж бесит — и за это ты его ценишь. Потому что в мире, где всё гудит от туманных смыслов, хоть кто-то орёт понятными словами.
А Небрат — пугает. По-настоящему. Потому что он слишком плавный. Слишком везде. Его мало, но в каждой сцене он скользит между репликами, как удав в библиотеке. Не герой — символ. Не человек — алюзия. Автор явно любит его, а значит, от него и правда стоит держаться подальше.
В общем, «Колдуны» — как странное блюдо, которое сначала вызывает отвращение, потом недоумение, потом лёгкую зависимость. Сначала ты злишься: зачем я это ем? Потом — смотришь на пустую тарелку и думаешь: а ведь не отравился.
Когда плохо, но ты не можешь оторваться: феномен Фигли-Мигли
Книга могла быть полной катастрофой. Всё к этому вело: тяжеловесная тема, мёртвые в голове, живые без лица, стиль — как будто спор между энциклопедией Брокгауза и пьяным культурологом. Но парадокс в том, что она держит внимание. Хоть и через раздражение. Ты читаешь, хмуришься, закатываешь глаза, подумываешь о ремонте или эмиграции — но продолжаешь. Потому что где-то между этими голосами, комиссией, утками идеологии и ржавым Победоносцевым рождается странный интерес: а что ещё она выкинет?
В книге есть редкий дар — умение вызывать у читателя истерический смех там, где задумывалась философская глубина. А это, поверьте, дорогого стоит. Не каждый автор может невзначай создать жанр «экзистенциального фарса с элементами госслужбы». Мало кто способен заставить читателя хохотать от сцены, где Тихомиров вселяется в следователя, а Вася обсуждает моральные последствия служебной записки с внутренним прокурором. Это особая форма веселья — когда ты смеёшься не потому, что смешно, а потому что иначе с ума сойдёшь.
Фигля-Мигля сотворила не литературу, а комическую бомбу замедленного действия. Сначала ты читаешь и злишься. Потом — злишься и читаешь. Потом — читаешь и ловишь кайф от собственной злости. Книга словно специально написана так, чтобы ты не мог пройти мимо. Чтобы в тебе включился внутренний спорщик, педант, политик, обыватель и шизоид. Она раздражает, провоцирует, подначивает — и делает это с таким удовольствием, что ты не можешь не ответить.
В этом и фокус: «Колдуны» не хотят, чтобы ты их любил. Им достаточно, чтобы ты с ними говорил. А уж в какой форме — криком, матом, со слюной на подбородке или через иронию — это уже твоя ответственность.
Читать до конца: в этом безумии есть логика (почти)
«Колдуны» — это как новогодний салат, который хранили под батареей. Половина ингредиентов тухлая, идея спорна, майонез давно свернулся, но — тарелка опустела. Потому что было интересно. Потому что жевалось с хрустом. Потому что до последней ложки ты не знал: это вообще еда или странный обряд?
Чеботарёва придумала свою собственную алхимию: взяла мертвецов, чиновников и газеты — и сварила зелье, которое хоть и воняет, но бодрит. Оно обжигает, мешает дышать, временами хочется сбежать от этих голосов и комиссий, от духа Победоносцева и плоских клерков, но ты почему-то дочитываешь. Потому что у этого странного коктейля — вкус эпохи. Или, как минимум, похмелье от неё.
И потому книгу надо читать. Не потому что она хороша. Не потому что она велика. А потому что в ней есть правда. Абсурдная, многословная, запутавшаяся в стилях и голосах, но — правда. Потому что именно так и выглядит русская магия XXI века: нелепая, смешная, страшная и почему-то родная. В ней всегда кто-то мёртвый говорит в голове, рядом кто-то ведёт протокол, а сзади стоит Небрат и молчит. И ты не знаешь, куда смотреть. А потом понимаешь — никуда. Смотри внутрь. Там всё давно началось.
