Анна Баснер, судя по всему, в какой-то момент решила: «А не выдать ли мне роман о реставрации, где шпатель станет метафорой, штукатурка — образом времени, а каждый персонаж — аллюзией на глубокую мысль о подлиннике?» И выдала. Только вместо романа получилась «инструкция по соскобливанию культурного наследия с человеческой психики». Причём написанная так, будто автор до последнего не была уверена — роман это или методичка по выживанию в Питере при температуре минус здравый смысл.
Сюжет здесь существует чисто номинально, как табличка «Осторожно, мокрый пол» в музее метафор. Группа неофициальных реставраторов — возглавляемая Нельсоном, живым олицетворением слова «напряг» — находит спрятанную картину авангардиста, начинает ковыряться в истории и, пока одни спорят, кто автор (Прыгин или его жена), другие стирают полотно до фанеры. Не образно, не художественно — буквально. Финал романа — «соскоблил».
Господи-Божечки-лампочка! Это ж не кульминация, а диагноз. После такой сцены хочется позвонить в Союз писателей и сказать: «Тут у вас с автором беда. Она перепутала трагедию с покраской балкона».
А герои? Простите, герои здесь — это ходячие строительные материалы. — Нельсон: человек-моляр. Словно вышел из сна электрика-альтруиста, где каждый поступок сопровождается запахом клея и тонким намёком на социальную значимость.
— Лиля: кисточка с душой. Женщина, которая говорит как аннотация к выставке и страдает, как будто каждое её чувство проспонсировано Минкультом.
— Савва: искусствовед-террорист. Его не интересует искусство, только возможность доказать, что он прав. Ради теории готов расчленить подлинник и сжечь музей. Это вам не герой, это конспект личной обиды, переписанный на папиросной бумаге от отчаяния.
Петербург у Баснер — вообще отдельный гроб с ручкой. Здесь всё «жёлтое, грязное, величественное» до такой степени, что, кажется, сам Достоевский бы сказал: «Анна, ну хватит, дайте хоть солнечный лучик!» Но у Баснер даже солнечный свет — не свет, а «протекающая метафора разрушения».
Книга задыхается от своего пафоса. Слова «аутентичность», «наслоения», «подлинник» повторяются как будто с договором с Минкультуры: не менее 300 раз в тексте или не получите субсидию. Повторяемость здесь не художественный приём, а ритуал. Не роман, а словесная церквушка, где каждое слово — как свечка к портрету утраченного смысла.
И стиль, о Боже, этот стиль. Если бы «наждачка» умела писать, она писала бы так. Каждое предложение — будто автор лично проверяет, не заснул ли ты, и если заснул — вжаривает по лбу абзацем из восьми подчинённых. Читать это — всё равно что смотреть, как кто-то полтора часа очищает батарею от краски и шепчет: «Видишь, под этим слоем — истина». Но там ничего, Анна. Там ржавчина.
И вот кульминация. Картина — соскоблена. Герои — вымотаны. Читатель — в нокауте.
Вся философия — в одном слове: «соскоблил». Всё, что надо знать о конфликте, драме, структуре и жизни — в этом сантехническом глаголе. Это не художественный приём, это грохот падающего шкафа в библиотеке культуры.
После всего этого цирка с реставрацией мозга наступает момент неожиданной честности. Да, Анна Баснер измывается над читателем. Да, она надувает литературный шар, чтобы потом лопнуть его бритвой призрака. Но при этом — чёрт возьми! — она настоящая.
Она не фальшивит. Она не делает из себя умницу. Она и есть эта наивная, тяжеловесная, бесконечно серьёзная женщина, которая верит, что если ты напишешь про «наслоения» с нужной интонацией, то спасёшь хоть кого-то от культурной гибели.
А это, простите, уже не постмодерн, это почти подвиг.
Так что да — «Парадокс Тесея» — это тяжёлый, вязкий, напыщенный роман, который иногда хочется закрыть и пойти покрасить батарею. Но это живой текст. Он не боится злости, раздражения, скуки. Он честно лезет туда, где больно. А это — уже не шпатель. Это литература. Пусть и с запахом краски.
Анна Баснер — реставратор культуры, случайно написавшая роман вместо инструкции. И за это ей — стоя, злорадно, но искренне — аплодисменты.
