К содержимому
Книжное СМИ · литература без церемонийКритика · ирония · контекст
Книгосмотр

Книги, о которых есть что сказать

Мемотека

Дело «Героя нашего времени»: Лермонтов шил роман на живую нитку

Или как прокурор Набоков с лорнетом насчитал восемь подслушиваний в одной повести
Опубликовано: Марк Аврелиев Время чтения: 11 минут
Дело «Героя нашего времени»: Лермонтов шил роман на живую нитку

Издатель узнал о смерти Печорина, и это известие его «очень обрадовало». Покойник после этого ещё три повести стреляет, влюбляет и даёт показания.

Встать, суд идёт! Впервые на скамью подсудимых сажают святыню из школьного шкафа: «Героя нашего времени». Подсудимый — Михаил Лермонтов, дописавший роман к двадцати пяти годам между дуэлью и ссылкой. Зал набит учительницами литературы: портреты усатого гения наперевес, валидол под языком, указка в кулаке, как алебарда.

Обвинение зачитывает Владимир Набоков собственной персоной. В 1958 году он перевёл роман на английский и тут же, в предисловии, вскрыл его, как лягушку на уроке биологии. Прокурор не спеша протирает лорнет. В зале так тихо, что слышно, как у завуча из третьего ряда седеет шиньон.

Про «Тамань», повесть о контрабандистке, которая топит офицера, он роняет: «В самом неудачном из всех рассказов…» Это та самая «Тамань», о которой Антон Чехов, главный адвокат школьного культа, мечтал: написать такую — и умереть. Первый ряд уже нюхает нашатырь. Бэла, дочь горского князя и главная жертва книги, у прокурора «восточная красавица с коробки рахат-лукума». Сто лет сочинений про гордую горянку можно сдавать в кондитерский отдел.

Но это была разминка. «Его русский временами так же коряв, как французский Стендаля». Это сказано о человеке, которого вся страна пишет в диктантах! Заодно прокурор берётся за Чехова. Тот, по словам мемуариста, считал роман образцом русской прозы, а Набоков называет это мнение «нелепым». Великого доктора ставят в угол с бородкой и пенсне, как миленького.

Дальше пойдут вещдоки, и на каждый с галёрки будет вскакивать адвокат-литературовед с воплем «Это замысел!». Садитесь, граждане, валидол передавайте по рядам.

Материалы дела: пять повестей в одной папке

Для тех, кто в девятом классе списывал у соседки по парте, огласим материалы дела. Подсудимый номер один: Григорий Печорин, молодой офицер, умный, красивый и скучающий так смертельно, что ломает чужие жизни, лишь бы хоть что-то почувствовать. Место преступления: Кавказ 1830-х, где крепости, курорты с минеральной водой, горские аулы и дуэли на рассвете. Жертвы прилагаются.

Показания дают три голоса. Максим Максимыч, пожилой штабс-капитан, добряк и служака, рассказывает про жизнь в крепости. Издатель, путешественник, которому достались записки Печорина, берёт на себя дорогу. Всё остальное Печорин выкладывает сам, в дневнике, и без всякого адвоката.

Теперь, граждане, смотрите на руки секретаря суда. Он раскладывает подшивку, а листы не сходятся. «Бэла» и «Фаталист» вышли в «Отечественных записках» в 1839-м, «Тамань» подоспела следом. А «Максим Максимыч» и «Княжна Мери» впервые увидели свет только в отдельном издании 1840 года. Публика глотала повести поштучно, как пирожки на перроне, и не догадывалась, что это одно блюдо.

Перед нами пальто, перешитое на вокзале из трёх чужих шинелей: швы наружу, нитки торчат, один рукав от гусара, другой от кучера. Пуговицы, правда, золотые, этого не отнять. Секретарь вытирает пот и тихо спрашивает, кто тут вообще первый. Зал молчит: школьная программа сто лет делала вид, что так и было скроено.

И тут прокурор Набоков приподнимает лорнет и произносит фразу, от которой у секретаря рассыпается папка: «Маловероятно, чтобы в процессе работы над „Бэлой“ Лермонтов уже имел сложившийся замысел „Княжны Мери“».

Перевожу с прокурорского на человеческий: портной шил левый рукав, понятия не имея, что будет правый. Выкройку рисовали уже на примерке, а клиента тем временем отправили на Кавказ. Записываем в протокол.

Эпизод первый: ветеран в новеньком мундире

Вызывается первый свидетель, штабс-капитан Максим Максимыч. Он встаёт, кладёт руку на устав и с умилением вспоминает знакомство: «Раз, осенью пришел транспорт с провиантом; в транспорте был офицер, молодой человек лет двадцати пяти». Мундир на нём, клянётся старик, был «такой новенький», что сразу видно: на Кавказе без году неделя. Из России, мол, переведён? «Точно так». Свидетель садится довольный, как вахтёр, опознавший жильца по ботинкам.

А теперь показания самого подсудимого. Тетрадка Печорина, запись после дуэли: «Вот уже полтора месяца, как я в крепости N; Максим Максимыч ушел на охоту». Дуэль, напомню, была 17 июня. Полтора месяца после неё — это август. К августу Печорин обжился так, что хозяин спокойно оставляет его одного и уходит пострелять. А встретит его тот же хозяин, если верить его же клятве, только осенью. Постоялец въехал раньше, чем приехал.

В «Княжне Мери» Печорин к тому же пишет, что с Грушницким, юнкером, своим пятигорским приятелем и будущим противником у барьера, познакомился «в действующем отряде». Выходит, «новенький» ещё до курорта нюхал порох. Такой первоклассник с орденом и сединой.

Подсудимый стоит перед судом в мундире, который одновременно хрустит магазинной свежестью и пахнет костром. Как сосиска, которую пожарили на углях, потом снова запаяли в плёнку и выложили на витрину с ценником «свежее». Максим Максимыч щупает рукав и никак не поймёт, что не так.

Прокурор Набоков выражается деликатно, по-дворянски: рассказ штабс-капитана и записки героя «не вполне совпадают». А про лето между переводом и приездом сухо роняет: «причины задержки не объяснены». Где всё лето болтался Печорин? В каком шкафу он берёг новенький мундир? Автор не знает. Он вёз героя на Кавказ, как чемодан без бирки, и по дороге потерял квитанцию.

Свидетель из-за забора: суд присел у плетня

Главный вещдок процесса — обычный кавказский плетень. На нём великий психологический роман и висит, как бельё на верёвке.

Встаёт Максим Максимыч, добрый штабс-капитан, совесть русской армии, и без тени смущения показывает: «Вот присел я у забора и стал прислушиваться, стараясь не пропустить ни одного слова». За забором торгуются Азамат, младший брат Бэлы, и Казбич, горец с самым знаменитым конём в округе, будущий похититель и убийца девушки. Мальчишка готов отдать за коня сестру. А что делает совесть армии? Бежит с этой сплетней к Печорину. Потом, правда, кается: «черт меня дернул… пересказать Григорью Александровичу все, что я слышал, сидя за забором». Поздно, батенька. Так из бабьих посиделок у плетня и выросло похищение, а рок со страстями тут ни при чём: сработало сарафанное радио.

Из-за того же забора старик расслышал и песню Казбича. Принёс её прозой, а рассказчик взял и переложил стихами. Внизу страницы он расшаркивается, как пойманный с поличным: «привычка — вторая натура». Свидетель слышал одно, протокол записал другое, а стенографист ещё и срифмовал.

Но штабс-капитан тут так, стажёр. Настоящий профессионал — сам Печорин. Прокурор Набоков водит лорнетом по «Княжне Мери» и насчитывает: герой подслушивает или подглядывает «ни много ни мало восемь раз». Через «неплотно притворенный ставень». Сквозь «не совсем задернутый занавес», за которым Мери сидит на постели. Демон, байронический герой, лишний человек и вахтёр с биноклем в одном лице. Кавказ у Лермонтова превращается в коммунальный коридор, где за каждой дверью торчит чьё-то ухо. Адвокаты-литературоведы уже вскочили с криком «Это замысел!». Конечно, замысел. У бабы Нюры с первого этажа тоже замысел — и стакан к стенке.

Справедливости ради, прокурор не зверь и называет этот приём «столь же неуклюжий, сколь и органичный». То есть костыль, но врос в ногу так, что без него роман упадёт.

Причём подслушивание начинается ещё до первой главы, в авторском предисловии. Там Лермонтов сравнивает публику с провинциалом, «который, подслушав разговор двух дипломатов», всё понял не так. Первым под забор автор сажает вас, дорогой читатель.

Ясновидящие свидетели: кто заранее знал всё

Следующих свидетелей вводят под руки, как гадалок с вокзальной площади. Заговорщики у Лермонтова за жертвой не следят, им и так всё известно заранее.

Первой к трибуне выплывает девушка из «Тамани». Ночью она заманивает Печорина в лодку, чтобы утопить, и ставит всё на одну карту: барин не умеет плавать. Откуда сведения? Справка из купальни или опять подслушала у забора? Текст молчит, как партизан. Сам Печорин узнаёт новость вместе с нами, уже посреди моря: «Оглядываюсь — мы от берега около пятидесяти сажен, а я не умею плавать!» Боевой офицер узнаёт такие вещи о себе в открытом море, а девица знала заранее. Чистая «Битва экстрасенсов». Прокурор Набоков вежливо интересуется, «из чего, собственно, русалка в „Тамани“ заключила, что Печорин не умеет плавать». Суд ждёт ответа почти двести лет.

Второй медиум — драгунский капитан. Его заговор держится на незаряженном пистолете и на святой вере, что противная сторона в ствол не заглянет. Набоков снова поднимает лорнет: «почему драгунский капитан полагал, что секунданты Печорина не найдут нужным принять участие в заряживании пистолетов»? Представьте: секунданты Печорина стоят у обрыва, руки по швам, любуются горами, пока их подопечному суют пустой ствол. Таро у драгун, видимо, выдают вместе с портупеей.

Мелкие улики суд принимает пачкой. Первая фраза «Тамани»: «Я там чуть-чуть не умер с голода». А в печи у старухи уже томится «обед, довольно роскошный для бедняков», и про голодную смерть больше ни звука. Умирал-умирал, понюхал горшок и воскрес, Лурд отдыхает.

Одно ходатайство защиты удовлетворяю честно. Слепой мальчик, сообщник девушки, который потом обворует Печорина, «совершенно слепой от природы», а в одиночку скачет по камням у воды. Ляпа тут нет: Лермонтов нарочно подсовывает герою слепого, который видит лучше прокурора с лорнетом.

Покойник даёт показания, а издатель пляшет

Самый громкий номер процесса — покойник, который даёт показания. Посреди книги, в предисловии к дневнику Печорина, издатель встаёт и объявляет: «Недавно я узнал, что Печорин, возвращаясь из Персии, умер. Это известие меня очень обрадовало: оно давало мне право печатать эти записки». Обрадовало! Наследник у нотариуса так не светится, как этот господин над чужим гробом. А покойник после этого ещё три повести ходит, стреляет и влюбляет. Спиритический сеанс какой-то: прокурор зачитал свидетельство о смерти, а подсудимый встал со скамьи и попросил слова.

Сам свидетель тоже плывёт. В одном абзаце он предаёт гласности тайны «человека, которого я никогда не знал», и тут же поправляется: «я видел его только раз в моей жизни на большой дороге». Никогда не знал, но разок видел. Такие показания дают соседки у подъезда. Следом ещё признание: «Хотя я переменил все собственные имена…» Прекрасно. Двести лет школьники пишут сочинения про Печорина, который, может, вовсе не Печорин. Суд допрашивает человека под псевдонимом, опознанного с обочины.

А за что героя вообще сослали на Кавказ? Вернер, врач и единственный приятель Печорина в Пятигорске, многозначительно роняет: «Кажется, ваша история там наделала много шума!» И всё: шум был, история была, а развязки нет. Ссылка без статьи. Гриф «секретно» с этой папки забыл снять сам автор.

Вещдоки, кстати, чуть не сгорели ещё до суда. Спросите Максима Максимыча, что он сделает с тетрадями Печорина, и добрый старик ответит: «Что? а велю наделать патронов». Главный психологический дневник русской литературы едва не ушёл на пыжи. Не попадись по дороге издатель, «Княжна Мери» улетела бы в горцев со скоростью пули.

Тут адвокаты-литературоведы вскакивают хором: «Это замысел! От внешнего к внутреннему!» Ладно, отдаю половину. Обратный порядок повестей и людоедская радость издателя действительно задуманы: мы подбираемся к герою вслед за рассказчиком, снаружи внутрь. Даже прокурор признаёт фокус: Печорин заговорит сам, «но к тому времени его уже не будет в живых». Красиво, не спорю. Только петербургская история от этого так и не раскрылась, а «никогда не знал» с «видел раз» до сих пор не помирились.

Приговор с галёрки: виновен и отпущен на скорости

И тут с галёрки встаёт Николай I — император, который взялся за роман по просьбе жены и, похоже, читал его с карандашом жандарма. Его вердикт: единственный приличный человек в деле — Максим Максимыч, а прочих он припечатал «презренными, очень мало интересными лицами». Царь, как водится, выбрал служаку, который не рассуждает. Жене пишет прямо с парохода: «Я дочитал „Героя“ до конца и нахожу вторую часть отвратительной, вполне достойной быть в моде». После такой рецензии автор едет уже не в книжный, а прямиком на Кавказ. И напутствие вдогонку: «пусть он, если это возможно, прочистит себе голову». Заботливо, как конвой с полотенцем.

Добивает защиту судебный секретарь: даже табличку на двери зала писал не подсудимый. Лермонтов принёс «Один из героев начала века», а Андрей Краевский, издатель «Отечественных записок», переклеил её на «Герой нашего времени». Подсудимый сидит под чужой вывеской и даже не возражает. Поколения школьников строчат сочинения на тему, которую придумал редактор. Ну конечно, кто же спрашивает фамилию у ссыльного.

Тут прокурор Набоков складывает лорнет и сам подписывает оправдание. Несообразностей, признаёт он, «немало», но повествование несётся «с такою стремительностью и мощью», что их никто не замечает. Автору «каких-то двадцать пять лет», русская проза ещё «ходила пешком под стол». Обвинитель доказал вину и тут же отпустил подсудимого за превышение скорости: такого протокола не видела ни одна канцелярия. Жолковский, глядя на эту сцену, подозревает во всей прокурорской желчи форму «тщательно подавляемой любви».

Виновен по всем пунктам. Оправдан скоростью. Штраф не выписан.

Школьная программа двести лет не замечала ни одного шва. А вы, сто раз «проходившие» Печорина, только сейчас узнали, что он приехал в крепость осенью, прожив там с лета.

Все материалы рубрики «Мемотека» →

Читайте также