Все читали «Войну и мир» Льва Толстого. Ну или делали вид. Все помнят Аустерлиц, Бородино, высокое небо над князем Андреем и, конечно, Наташу Ростову. А теперь забудьте про небо. С Наташей случилась история, которую надо разбирать не на уроке, а в дневном ток-шоу. Девочка то несётся через годы курьерским поездом, то годами стоит на месте, старшая сестра стареет за двоих, жених торгуется за приданое, а родители не могут сказать, сколько лет их детям. Готовый выпуск, хоть завтра в эфир, и конверт с экспертизой уже запечатан. Включайте софиты. Тётя Маша, отставьте чашку: будет больно.
Для начала масштаб. Шесть лет работы, пятнадцать вариантов одного только начала, пять тысяч двести два рукописных листа. Жена-переписчица, которая, по семейной легенде, прогнала роман через свои руки семь раз. Потом редакторы, наборщики, критики и полтора века школьных сочинений. И ни одна живая душа за всё это время не взяла бумажку и не сложила тринадцать и четыре.
Тест на отцовство сегодня не понадобится, хватит таблицы сложения. Её и завалил лучший знаток человеческой души в мировой литературе. Человек, который слышал, как у барышни сбивается дыхание перед мазуркой, не услышал, как в его собственном доме Ростовых трещит календарь.
Героиня выпуска уже в гримёрке. Наташа Ростова, тринадцать лет, через четыре года будет шестнадцать. Пересчитывать не спешите, именно так сосчитал великий граф. Вещдоки на экране, эксперты в первом ряду. Поехали.
Вещдок номер один: пальчики в цветочной
Камера, крупный план. Москва, Поварская, 26 августа 1805 года, именины двух Наталий, матери и младшей дочери. Граф накрывает стол на восемьдесят кувертов, графиня принимает визитёров с лицом человека, которого добивают. И тут грохот поваленного стула, и в гостиную, цитирую протокол, «вбежала тринадцатилетняя девочка». Тринадцать. Записали. Автор продиктовал сам, никто его за язык не тянул.
Следом из-под юбочки появляется кукла Мими, и Борис рассказывает, что знал её ещё молодой девицей с неиспорченным носом, а потом она «в пять лет на его памяти состарелась». Куклу я бы посадил в студии на отдельный стул: она первая в романе стареет быстрее календаря. Будут и другие.
Дальше цветочная, кадки, детская клятва. Борис, благоразумный офицер, говорит девочке: «еще четыре года... Тогда я буду просить вашей руки». Наташа, как отличница у доски, считает по тоненьким пальчикам: «Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать...» Четыре пальца, начиная с тринадцати. Выходит шестнадцать.
Стоп-кадр. Повтор в замедленной съёмке. Девочка посчитала, как считают все дети: загнула первый палец на том годе, который уже есть. Через четыре года ей будет семнадцать. Ребёнку простительно, у ребёнка именины и кукла под юбкой.
А теперь на экран: четыре года спустя, том второй. «Наташе было шестнадцать лет, и был 1809 год, тот самый, до которого она четыре года тому назад по пальцам считала с Борисом». Великий автор ребёнка не проверил. Он у ребёнка списал. Граф Толстой подсел за последнюю парту к тринадцатилетней Наташе и переписал у неё ответ вместе с ошибкой, как двоечник, который старательно копирует у соседки даже кляксу.
Сама сцена при этом чистое золото, скажу без улыбки: такого живого ребёнка в русской прозе до Толстого не было. Тем обиднее, что бухгалтерию под ней сводили на пальцах.
Девочка-светофор
Если вы решили, что Наташа просто отстала на годик, сядьте. Возраст её в романе ведёт себя как светофор на перекрёстке, где электрик ушёл в запой: то зелёный без остановки, то красный на годы.
Зелёный. Начало 1806 года, Николай приезжает на побывку, дом визжит, Петя висит у него на ногах, Наташа прыгает «как коза» и уходит из комнаты, улыбаясь так, «как только улыбаются счастливые пятнадцатилетние девочки». Августовская тринадцатилетка к январю уже пятнадцатилетняя. Два года за пять месяцев. С такой скоростью у нас растут только квитанции за отопление.
Жёлтый. Зима того же 1806-го, Наташа у Толстого «полубарышня, полудевочка». На бал к танцмейстеру Иогелю, по авторскому же описанию, возят тринадцати- и четырнадцатилетних девочек, впервые надевающих длинные платья, и Наташа гордится, что «в первый раз была в длинном платье, на настоящем бале». Вскоре к ней сватается Денисов, и графиня отказывает с формулировкой, которую надо выбить на мраморе: «моя дочь так молода». Мать возмущена, что на девочку, которая недавно играла в куклы, кто-то смотрит как на большую. Пятнадцатилетняя по одному протоколу, ребёнок с куклой по другому. Жёлтому, впрочем, мигать и положено.
Красный. 1809 год, и всё стоит. Шестнадцать. За три с половиной года прибавился один. Девочка, которая за пять месяцев проскочила два года, теперь три года топчется на одной ступеньке. Тридцать первого декабря, «накануне нового 1810 года», «Наташа ехала на первый большой бал в своей жизни». Первый большой, после настоящего у Иогеля. Видимо, тот был настоящий, но маленький, а этот большой, но не первый настоящий. Юристы, разберитесь, мы подождём.
Автор у девочки один, дом один, а часы в этом доме то бегут, то стоят, будто кто-то балуется пультом от телевизора. Студия начинает подозревать электрика.
Звонок в студию: настоящая мама
Звонок в студию, на проводе семья Берс, с которой Наташу и писали.
Сделана она, по словам автора, которые биограф Бирюков записал со слов Софьи Андреевны, так: «Я взял Таню, перетолок её с Соней, и вышла Наташа». Таня это Татьяна Берс, младшая сестра жены, 1846 года рождения. В декабре 1866-го Толстой пишет иллюстратору Башилову: в сцене поцелуя придайте Наташе тип Танички, у неё есть тринадцатилетний портрет. Тринадцать лет героини автор помнил так твёрдо, что подбирал под них картинку. Тринадцать плюс четыре в ту же голову уже не влезло. Так рыночный продавец помнит цену каждого огурца, а сдачу отсчитывает наугад.
А вот деталь для любителей мистики. У юной Софьи Андреевны была своя повесть, называлась она «Наташа». Жених прочитал её 26 августа 1862 года, в Натальин день, в тот самый, когда через несколько лет в его романе вбежит в гостиную тринадцатилетняя именинница. Повесть Софья потом сожгла. Рукописи не горят, говорите? Эта сгорела.
И свидетель, сама Софья Андреевна, переписчица. По легенде, которую повторяют все от экскурсоводов до театральных афиш, роман она переписала семь раз, ночами, при свече, разбирая почерк, который не мог прочесть ни один наборщик. Семь раз прошла мимо девочки, считающей по пальцам, и ни разу не подняла головы.
Есть у Берсов и ещё одна сестра, старшая, Лиза. До неё мы дойдём.
Эксперты защиты
Первый ряд встаёт. Эксперты защиты: люди с филологическим дипломом и лицами санитаров, которых позвали держать гения за руки. Аргументов у них три, и выпускают они их, как фокусник голубей.
Голубь первый: «Именины не день рождения!» Да-да, Натальин день двадцать шестое августа, а родиться девочка могла хоть в ноябре. Прекрасно. Значит, на именинах ей тринадцать с хвостиком, в январе с натяжкой пятнадцать, а в 1809 году опять шестнадцать. Этот голубь не летает, он ходит пешком.
Голубь второй: «Пятнадцатилетние девочки это сравнение, а не паспорт!» Хорошо, пусть сравнение. Толстой, который весь роман меряет людей до миллиметра, вдруг сравнивает героиню с девочками другого возраста, чтобы читатель, не дай Бог, не догадался, сколько ей лет. Очень по-толстовски.
Голубь третий, самый жирный: «Шестнадцать в 1809 году сходится со счётом по пальцам!» Вот именно что сходится. С ошибкой ребёнка. Неверный ответ в задачнике тоже сходится, с тетрадкой двоечника.
Голуби довольны собой. И тут ведущий бросает в первый ряд одно имя: Вера. Старшая сестра. У Веры ни именин, ни пальчиков, ни сравнений с чужими девочками, только три прямых авторских указания возраста, и ни одно не лезет в ворота. Голуби разбегаются, фокусник смотрит на часы.
По видеосвязи подключается иностранный эксперт, Генри Джеймс. Он ещё в 1908 году записал такие романы в «loose baggy monsters», рыхлые растянутые чудовища, и посадил «Войну и мир» в одну клетку с «Тремя мушкетёрами».
И признание ведущего, от которого краснеет вся редакция: выпуск повторный.
Сестра на турбоходе
Встречайте аплодисментами старшую дочь графа Ростова!
Лето 1805-го. Автор представляет её через Наташу: старшая дочь графини, «которая была четырьмя годами старше сестры и держала себя уже как большая». Тринадцать плюс четыре, семнадцать. Вера хороша, неглупа, прекрасно воспитана и говорит уместные вещи так, что всем становится неловко. За весь вечер у неё одна реплика: «меня совсем иначе воспитывали». Интонацию оцените, плакать по ней будем позже.
Зима 1806-го. «Вера была двадцатилетняя красивая девица». Плюс три: полтора года по календарю, три года по возрасту. Вера растёт, как вклад под бешеные проценты, только капитализируются у неё морщины.
1809-й. «Вере было двадцать четыре года, она выезжала везде, и несмотря на то, что она несомненно была хороша и рассудительна, до сих пор никто никогда ей не сделал предложения». Плюс ещё четыре.
Итого семнадцать, двадцать, двадцать четыре. Семь лет за четыре, год и девять месяцев за каждый календарный. Так стареют разве что на родительском собрании. Помните Лизу Берс? С неё писали Веру. Между ней и Таней в жизни три года, в романе сначала четыре, а к 1809-му восемь. Наташа на паузе, Вера на перемотке: младшая собирается на первый большой бал, старшая присматривает место у печки.
И ни одного жениха. Семь лишних лет на девушку повесили, а взамен не дали ничего, кроме репутации неудобной. Студия рыдает, гримёрша тоже. Усаживаем Веру на диван и зовём того, кто наконец нашёлся.
Жених из зала и родня на диване
Из зрительного зала поднимается Берг. Офицер, остзейский немец, человек, который держит ненужную шпагу в левой руке, потому что правую ранили при Аустерлице, и рассказывает об этом так долго и упорно, что все поверили в целесообразность поступка. Четыре года назад он увидел Веру в театре и сказал товарищу по-немецки: «Das soll mein Weib werden», вот она будет моею женою. Сказал и стал ждать, как ждут повышения по выслуге.
Дождался и прямо в эфире начинает торговаться. Граф, не знающий собственных долгов, обещает вексель на восемьдесят тысяч. Берг кротко улыбается и объясняет, что без тридцати тысяч чистыми деньгами устроиться никак не может. «Хотя бы двадцать тысяч, граф», а вексель тогда только в шестьдесят. Граф краснеет и даёт двадцать наличными плюс вексель на все восемьдесят. Так на оптовом рынке сбивают цену за ящик помидоров, разве что без мундира. Потом жених выпускает изо рта круглое колечко табачного дыма, и Толстой с ледяной точностью сообщает, что колечко это олицетворяло его мечты о счастии. За такие фразы Толстого и любят. Складывать бы ещё научился.
На диване родня. Графиня, женщина «лет сорока пяти», изнурённая детьми, «которых у ней было двенадцать человек». Двенадцать детей, на виду четверо. Граф, весёлый человек, которому всё славно, подаёт с места реплику, что в старину матери выходили замуж в двенадцать-тринадцать лет. Возраст в этом доме кладут на глаз, как соль в борщ.
И в самом углу дивана Соня. Бедная родственница, кузина, «пустоцвет», как припечатает её потом Наташа. Летом 1805-го ей пятнадцать. В начале 1806-го ей «минуло уже шестнадцать». Зимой 1806-го она «шестнадцатилетняя девушка во всей прелести только распустившегося цветка». Сходится год в год. Паспорт в порядке у единственной в доме Ростовых, у кого нет ни приданого, ни будущего: на бесприданницу пожалели даже авторской ошибки. Студия её не замечает, роман тоже.
Герой не пришёл. Результаты экспертизы
Главный гость выпуска так и не явился. Кресло пустое, табличка «Л. Н. Толстой», стакан воды нетронут. Вместо него ведущий зачитывает два документа.
Первый: письмо Фету, январь 1871 года. Только что закончив эпопею, граф сообщает, что счастлив: писать «дребедени многословной вроде „Войны“» он больше никогда не станет. Второй: дневник, декабрь 1908-го, автору восемьдесят лет, и люди, пишет он, любят его «за те пустяки — „Война и мир“ и т. п.». Дважды великий старик отрёкся от романа и ни разу не поправил возраст Наташи. В каноническом тексте 1886 года у Ростовых тот же сломанный календарь, и полтора века переизданий его не тронули. Гений перекраивал четвёртый том, пока в третьей редакции в нём не завёлся Платон Каратаев, а одну цифру поменять не нашёл минуты.
Ведущий вскрывает конверт, тётя Маша ставит чашку мимо блюдца, в зале пахнет валерьянкой и типографской краской. Внутри никакого приговора, только три столбика цифр, переписанных из романа без единой поправки: у Сони пятнадцать, шестнадцать, шестнадцать, у Веры семнадцать, двадцать, двадцать четыре, у Наташи тринадцать, пятнадцать, шестнадцать.
Сходится только первый столбик, и за него Соне выдают грамоту за честность. С грамотой и правильным календарём она уходит в эпилог доживать приживалкой в доме Николая.
Вере достаются семь лишних лет и Берг, который просил тридцать тысяч чистыми деньгами, взял двадцать наличными и вексель на восемьдесят и выпустил по этому поводу колечко дыма. Студия, которая недавно рыдала над Верой, жениху аплодирует: торговаться человек умеет.
Над третьим столбиком ведущий молчит дольше, чем над двумя первыми. Наташа Ростова так и остаётся шестнадцатилетней. В литературе это называется бессмертием, в паспортном столе подлогом. Где-то в цветочной, между кадками, до сих пор стоит тринадцатилетняя девочка и загибает тоненькие пальчики, а великий граф сидит рядом и списывает у неё ответ.
Свет в студии гаснет.
