Я заплатил 1 029 рублей за «Седьмого» Сергея Лукьяненко, классика российской фантастики и, между прочим, врача-терапевта по образованию. За калькулятор я полез уже на первой странице, той самой, которую листают у полки, решая, тащить ли томик на кассу. До глав про орбиты было ещё жить и жить.
Открываю пролог. Юпитер, сообщает герой, «гудел, как сломанная микроволновка в столовке на второй взлётке». Мило, по-домашнему. А следом: «Уровень радиации, конечно, был в тысячу миллионов раз выше». Выше, чем у той микроволновки, надо понимать. Тысяча миллионов, если что, называется миллиард. Но миллиард для классика мелковат, ему нужна тысяча миллионов, чтобы звучало солидно, как ценник «сто две тысячи девятьсот копеек».
Через несколько строк Слава, двадцатилетний пилот-клон, отдаёт приказ бортовому искусственному интеллекту и выдаёт мудрость уровня отрывного календаря: «Слова полезны, слова мешают думать». Я перечитал трижды. Полезны и мешают одновременно. По смыслу просится «бесполезны», но у Лукьяненко, видимо, полезно всё, что мешает. Как сосед с перфоратором в воскресенье.
Издатель в аннотации клянётся, что это книга «обо всём том, о чём только и стоит писать». Обо всём, кроме корректуры: о ней, похоже, писать не стоило.
Калькулятор так и остался лежать рядом. Если на первой странице не сходятся даже слова, что будет, когда пойдут цифры?
Ангелы против падших, школьники против арифметики
Для тех, кто «Седьмой» не открывал, объясняю на пальцах. Пальцы, кстати, ещё понадобятся. Будущее. На Землю лезут падшие ангелы, Землю защищают ангелы правильные, а на подхвате у них подростки. Точнее, клоны: на базе на Каллисто, спутнике Юпитера, живут пилоты истребителей в подростковых телах. Погиб в бою — открыл глаза в запасной тушке. Главный герой Слава весит тридцать девять кило и умирал уже шесть раз. Первая глава открывается фразой: «Кто ангелов видел – в Бога не верит. А вот в воскресение плоти – запросто». Красиво, я даже подчеркнул.
Следом Слава излагает философию: «Тело поменять – как трусы переодеть». Тут я и понял, что бельё в этой книге меняют чаще, чем считают.
Каждое новое тело клон подписывает, как школьник сменку: номер на пятке. Бухгалтерия смерти. Слава выводит семёрку, оттирает шестёрку, которую писал два года назад, и с лёгкой грустью вспоминает: «А до того – писал цифры четыре, три и два…»
Четыре, три, два. Я перечитал. Потом перечитал вслух. Потом посчитал на пальцах, шевеля губами, как в первом классе. Пальцев, слава Богу, хватило. Пятёрки нет. Её нет так основательно, будто в пятый раз Слава не умирал, а отпросился к стоматологу. Человек помнит каждую свою смерть по номеру, а одну взял и потерял.
Опечатка в фамилии лейтенанта рядом с этим мелочь. Герой ведёт счёт собственным трупам и сбивается на пятом. «Нам всем по двадцать, мы все провели на Каллисто восемь лет. Нечего насмехаться!» — обижается он в той же главе. Да я не насмехаюсь, Слава. Я считаю. Это была твоя работа, но ты спихнул её на меня. Автор, редактор, двадцать две тысячи экземпляров тиража — и никто не дошёл до пяти.
Тут у меня впервые дёрнулся глаз. Ангелы воюют с падшими, пилоты с демонами, а Лукьяненко с таблицей сложения и, судя по счёту, проигрывает всухую. Я сидел над книгой за тысячу двадцать девять рублей и искал между четвёркой и шестёркой пропавшего покойника.
Пятка с недостачей
Не смейтесь, пятка тут ключевой орган: цифра с неё стоит в названии романа. Ритуал с номерами меня, признаться, растрогал. Секунды на три.
Человек умирал, воскресал и каждый раз подписывал себя, как банку с вареньем, а одну банку просто не заметил. Шестая на полке, седьмая на столе, а пятую, похоже, кто-то съел ночью прямо ложкой. Целое тело с руками, ногами и пяткой пропало, как носок в стиральной машине. В нормальном романе из такой дыры вырос бы сюжет: тайна пятого клона, заговор, похищение. Здесь автор просто считал на пальцах и загнул лишний.
И ведь книга называется «Седьмой». Лукьяненко вынес номер на обложку, как вывеску над входом, и сам дошёл до него, споткнувшись по дороге. Как если бы «Три мушкетёра» начинались словами «Атос, Портос и, кажется, кто-то ещё».
Автор, к слову, честно признавался читателям черновика, что по ходу дела приходилось «менять количество оставшихся клонов». Верю. Вижу. Одного поменял так, что тот исчез бесследно, вместе с пяткой.
А редактор? Редактор, видимо, тоже начинала с цифры шесть.
Я закрыл главу и посмотрел на свою пятку. Чистая, номера нет. Но я хотя бы точно знаю, сколько у меня ног.
Мама считается отдельно, как НДС
Вторая глава. Славе приносят почту, и Лукьяненко честно предупреждает: «полтора десятка писем». Пятнадцать так пятнадцать, калькулятор у меня ещё тёплый.
Загибаю пальцы. Шесть детских. Три любовных. Два от сумасшедших. Одно от банка: банк, видимо, найдёт тебя и у Юпитера. Одно от зоозащитников. Тринадцать.
Сложил ещё раз. Тринадцать. Сложил в столбик, как в третьем классе. Тринадцать. И тут автор торжественно объявляет: «Тринадцатое письмо было от поэта». Простите, какое тринадцатое? Тринадцатое уже от зоозащитников, оно уже кого-то спасает! Поэт, безымянный поклонник с лирой наперевес, просто влез в чужую очередь, как дед в поликлинике со своим «я только спросить».
А дальше: «Ну а четырнадцатое письмо было от мамы». Мама в этой семье, видимо, считается отдельно, как НДС. Сверху и мелким шрифтом. Мать пишет сыну на край Солнечной системы, а её ставят в очередь после поэта. Любая мама за такое достаёт тапок. Пятнадцатое так и не пришло. Наверное, его съел тот же зверь, что слопал пятку.
Стихи поэта, впрочем, своей очереди стоили: «Мои мышцы стали будто бы из стали, мои кости как гранит, острый глаз алмаз гранит…» Острый глаз алмаз гранит! Примерно так выглядит прайс камнерезной мастерской у кладбищенских ворот.
В той же главе ангел склоняется над воскресшим мальчиком и вопрошает: «– Как перенёс ты смерть, дитя?» А Слава в ответ: «– Мужественно и с достоинством, – ляпнул я». Будто терапевт спросил про давление. И ещё про ангела: «От него пахло свежестью и луговыми цветами. Я знаю, как они пахнут, у меня в сортире освежитель воздуха «Цветочная поляна»».
Тут я, честно, хохотал. Здесь Лукьяненко смешит нарочно, и смешит по-настоящему.
Только над подсчётом писем я смеялся громче. Нарочно у классика вышло на троечку с плюсом, нечаянно — на твёрдую пятёрку. Ту самую, которую он потерял на пятке.
Сколько лет полковнику, если ангелы прилетели вчера
Пока я хохотал, калькулятор остыл. Пришлось греть снова: появился полковник Уильямс, командир пилотов и выпускник Вест-Пойнта. У полковника есть кружка, а на кружке гордо выведено «West Point 2029». Я мысленно взял её в руки и стал вертеть, как следователь вертит чужой паспорт. Сувенир и вещдок в одном фаянсе.
Слава аттестует начальство с подростковой нежностью: «Всё-таки он реально старенький, окончил академию за два года до первого появления ангелов». Прекрасно. Значит, ангелы прилетели в 2031-м. Записываю на полях, как Шерлок Холмс.
Но главой раньше тот же Слава докладывает: «Ему под шестьдесят, он ко всем так обращается, если в духе». Под шестьдесят! Беру ручку. Из Вест-Пойнта выпускаются годам к двадцати двум, не в пять и не в сорок. Прибавляем к 2029-му тридцать с хвостиком, и на календаре примерно 2065-й. Ничего личного, полковник, просто арифметика. В «Седьмом» её, похоже, проходят факультативно: по желанию автора и за счёт покупателя.
Вы чувствуете в этой книге 2065 год? Я нет. Мир в романе ведёт себя так, будто ангелы спустились позавчера и ещё не успели надоесть. А по паспорту полковника человечество живёт с ними больше тридцати лет. Это дольше, чем мы живём со смартфоном в кармане. Смартфон за такой срок успел стать скучнее табуретки, а ангелы, глядите-ка, всё ещё в новинку.
Это задачка из учебника для пятого класса: «Из Вест-Пойнта вышел курсант, через два года прилетели ангелы. Сколько лет полковнику?» Ответ в конце учебника, для ленивых. Лукьяненко туда не заглянул. Постеснялся, наверное. Классики ответов не подсматривают, классики их придумывают, и каждый раз новые.
Дочитавшие до конца рассказывают, что дальше ещё веселее: в пятой главе ангелы «впервые всерьёз» являются Земле уже в 2036-м. Ту страницу я своими глазами не видел, но если так, то у ангелов два дня рождения, как у английской королевы: один официальный, другой настоящий. И ни одного по паспорту.
Полковник, видимо, отмечает оба. С одной кружки.
Как зовут, не помню, но поименно
Если с датами в «Седьмом» беда, то с именами коммуналка. Жильцов прописывают и выписывают голосованием в комментариях, а Лукьяненко сидит за столом управдома и ставит печать. Табличка на двери меняется чаще, чем жильцы.
Хелен, одна из девочек-пилотов, в черновике была Элен. Читатели поморщились, и управдом объявил: «Элен отныне будут звать Хелен». Отныне! Как указ о переименовании улицы. В изданном прологе всё чисто. А выселили ли Элен из дальних глав, по открытому фрагменту не проверишь. Может, живёт там до сих пор без прописки.
С Хуэй Фэном вышло ещё краше. Это китайский генерал, который встречает ангела хлебом-солью и полотенцем с красными петухами. Сначала автор записал его имя фонетически. Как именно, произнесите про себя: такое пишут на заборах без всякой фантастики. Сам Лукьяненко назвал это «легкий троллинг», а потом смилостивился: «вслед за Элен, очевидно, генерал превратится в Хуэя». Комментарий, судя по всему, открывался поздравлением с Днём Победы. Праздничная амнистия, не иначе.
Ещё одно имя в роман привела нейросеть. Автору понадобился инженер, попавший в вакуум при испытаниях скафандра. «Нейросеть изложила все факты, которые я знал, но вот имя бедолаги придумала», — признался Лукьяненко и тут же добавил, что сетка «в деталях может натренденть». Вот и жилец без паспорта, зато с рекомендацией от машины.
Теперь Боря, бортовой искин Славиного истребителя, зануда с прошивкой. В прологе Слава мучительно гадает: «Или наоборот? Стал занудой, потому что я назвал его Боря? Не могу понять, что случилось раньше». Курица или яйцо, вечный вопрос. А к седьмой главе, говорят, память вернулась целиком: сам попросил «Зануду», а психологи записали «Боря». Амнезия прошла за шесть глав. Такие бы таблетки да в аптеку.
Врачи туда же. В первой главе Макото — «наш терапевт, большой специалист по детским болезням», а кардиолог на базе Хенрик. В седьмой, по словам дочитавших, на реплику Макото уже «ответил кардиолог». Переквалификация без отрыва от сюжета.
Я бы на этой базе не прописывался. Ложишься Элен, встаёшь Хелен, фамилию соседу выдумала нейросеть, а сердце тебе слушает педиатр, который к обеду стал кардиологом.
Юпитер на 3,5 же и приговор на 1 029 рублей
Добил меня Лукьяненко в комментариях. Там классик спорит уже с самой планетой. Тоном прораба он сообщает про Юпитер: «Уровень притяжения на том же уровне - примерно 3.5 же. Не погуляешь». Я открываю Большую российскую энциклопедию. Энциклопедия вежливо кашляет: около 2,5g. Целое лишнее «же» автор накинул газовому гиганту от себя, как чаевые официанту. Встаёте вы утром на весы, а они без спроса прибавляют пару пудов и строго говорят: «Не погуляешь». Вот на таких весах классик и взвешивал Юпитер.
Обиднее всего другое. В том же комментарии он верно называет вторую космическую у облаков — 59,5 км/с. Скорость, с которой от Юпитера улетают навсегда, он знает до десятых. А сколько весит человек, который там просто стоит, прикидывает на глаз. Как продавщица, которая помнит курс юаня, но колбасу взвешивает ладонью. Не погуляешь, да. Особенно с калькулятором.
Сведём кассу. Роман сочиняли при публике. Тысячи людей бесплатно ловили блох в комментариях, а потом им же продали результат в твёрдом переплёте за 1 029 рублей. С пропавшей пятёркой на пятке, с мамой вне очереди и с полковником, которому под шестьдесят в неизвестно каком году. Сам Лукьяненко разводит руками: «черновик он и есть черновик, некоторые огрехи замечаешь не сразу». Золотые слова. Только черновики обычно не продают по цене ужина на двоих.
А «РосКон 2026» вручил этому черновику «Золотой Электрон». Зал хлопал, классик кланялся. Редактор цикла, которая, по словам автора, «подмечает те ляпы, которые не видит сам автор», до пяток клонов, судя по всему, так и не добралась.
Литературоведы, дайте срок, объявят пропавшую пятёрку смелым приёмом. А когда «Седьмой» однажды попадёт в школьную программу, школа будет сто лет хором считать до пятнадцати и получать тринадцать. Считает здесь один человек. Сидит ночью на кухне, ругается шёпотом и пересчитывает пятки, письма и годы, пока остывает чай.
Ему и надо было вручать «Электрон».
