К содержимому
Книжное СМИ · литература без церемонийКритика · ирония · контекст
Книгосмотр

Книги, о которых есть что сказать

Обзорная рубрика

Блёрб особого режима

Минюст научился наказывать книгу за чужой комплимент
Опубликовано: Марк Аврелиев Время чтения: 10 минут
Блёрб особого режима

Один Пелевин попал в картотеку за запрещенные вещества, другой — за чужой комплимент на обложке. Однофамильцы стали подельниками, и ни один библиотекарь даже не поднял головы.

Я видел, как книги прятали за мат, за запрещенные вещества и за неправильный паспорт автора, и думал, что удивить меня уже нечем. Ошибся. В России прячут самый лояльный роман сезона, причём не за текст, а за обложку. Точнее, за то, чья рука на этой обложке похлопала автора по плечу.

Представьте: библиотека в Москве, Ленинградской или Архангельской области. Сотрудница снимает с открытой полки «Покров-17» Александра Пелевина — петербургского Z-писателя, лауреата «Национального бестселлера», человека, который читал стихи в ЛНР и ДНР. Нет, не того Пелевина, а другого, идейно выдержанного. Книгу уносят за стойку бережно, как ребёнка с ветрянкой. Диагноз — абзац Галины Юзефович (признана в РФ иноагентом), литературного критика, на задней обложке. Одна похвала, и весь роман на карантине.

Читать его, впрочем, разрешают — по запросу. Подходишь к стойке, озираешься и шепчешь, как в аптеке за чем-то неловким: «Мне бы патриотического… того самого». И из-под прилавка выносят книгу автора, которого после поездки в Луганск внёс в свою базу украинский «Миротворец». Там его, по крайней мере, ни с кем не перепутали.

Я ждал, что Пелевин оскорбится и потребует объяснений. А он написал в своём канале: «Ладно, это и правда смешно)». Со скобочкой. И добавил, что книга «более чем доступна в продаже в книжных магазинах и на электронных сервисах». В магазине — пожалуйста, на кассе. В библиотеке — шёпотом, из-под полы. Я бы на его месте тоже смеялся: плакать тут как-то неприлично.

Когда смешно даже потерпевшему, системе больше не нужны зрители: она выступает сольно, в пустом зале, под собственные аплодисменты.

Роман, который сам себя накаркал

Для тех, кто роман не открывал (а таких, подозреваю, большинство даже среди библиотекарей), коротко. Главный герой, московский журналист Андрей Тихонов, едет по заданию редакции в закрытый город Покров-17 в Калужской области. Утром он просыпается в своей машине, а рядом лежит труп майора милиции с ножом в груди. Командировка удалась. Раз в сутки город накрывает тьма, в которой пропадают все звуки, а октябрь 1993-го странно связан с боями декабря 1941-го. Герою предстоит разгадать тайну места, куда, по словам рецензента, «попасть заведомо невозможно». Запомните эту фразу, она ещё выстрелит.

Чем роман дышит? Галина Юзефович (признана в РФ иноагентом) называла автора «убеждённым сторонником левых взглядов», а политический месседж книги свела к тезису «Какую страну потеряли». Победа Ельцина в 1993-м подана там как часть «дурного сна». Ельцин — кошмар, Союз — потерянный рай. Если это вражеская пропаганда, то я прима Большого театра. Такую книгу можно вручать на школьной линейке вместе с гвоздиками: ностальгия по СССР в твёрдом переплёте. И именно её уносят с полки.

Роман про закрытый город, куда невозможно попасть, сам стал закрытым городом: пропуск у стойки, проход по запросу, посторонним вход воспрещён. Тихонов ехал туда по заданию редакции, а читателю теперь нужно задание от самого себя и немного храбрости. Беззвучная тьма из романа наступила прямо в читальном зале.

Отдам роману должное. Книга взяла «Нацбест» за 2021 год, а Юзефович (признана в РФ иноагентом) писала, что читать её «захватывающе интересно с самого начала и до самого конца». Охотно верю. Только теперь «самое начало» наступает не на первой странице, а у библиотечной стойки, после шёпота и оглядки по сторонам.

Четыре списка, одна лупа и ни одной головы

Разберу эту машинку по винтику, медленно, как инструкцию к стиральной машине, которая стирает книги. Конспирологии никакой: по словам сотрудника московской библиотеки, всё буднично, как сдача показаний счётчиков.

Раз в неделю сотрудник библиотеки садится и сверяет четыре перечня: реестр иноагентов, федеральный список экстремистских материалов, перечень экстремистов и террористов и отраслевой список книг с упоминаниями запрещенных веществ, который ведёт Российский книжный союз. Голова в комплект поставки не входит.

Каждую новую фамилию вбивают во внутреннюю базу и ищут не только среди авторов, но и в выходных данных, аннотациях, цитатах на обложках. Вы когда-то похвалили книгу, потом вас внесли в реестр, и книга отвечает за вас, как сосед по коммуналке за чужой самогон. Никто не спрашивает, кто, кого, когда и за что хвалил. База видит буквы «Юзефович» (признана в РФ иноагентом) и делает «бип».

В июне 2026 года список запрещенных веществ РКС раздули до 177 книг, и туда угодил Виктор Пелевин. Итого у фамилии Пелевин на одной полке две статьи: Виктор проходит «за запрещенные вещества», Александр — «за блёрб», то есть за рекламную похвалу на обложке. Однофамильцы, которые в родстве не состоят, стали подельниками по картотеке. Так и вижу их рядышком в закрытом шкафу: молчат, как на очной ставке, и каждый уверен, что сидит за другого.

Сам Александр Пелевин отшутился: «В следующий раз попрошу написать блёрб Евгения Понасенкова». Понасенков — историк-шоумен, который с 1 апреля 2022 года числился в реестре иноагентов, а 11 сентября 2026-го Минюст его исключил «в связи с утратой признаков иностранного агента». Так что шутка оказалась консультацией юриста: похвала бывшего иноагента сегодня безопаснее похвалы действующего. Бывший — как выписанный из инфекционки: справка есть, можно на обложку.

Реестр — не скрижали, а табло вылетов в Шереметьеве: кого-то объявили, кого-то сняли с рейса. Вчера Понасенков был угрозой, сегодня он безопасный рецензент, завтра — кто знает. А машина сверяет с этим табло книги пятилетней давности и искренне не понимает, почему все вокруг смеются. Гудок, отжим, следующая стирка через неделю.

Похвала с чужого плеча

Следственный эксперимент. Беру улику, переворачиваю и читаю похвалу Галины Юзефович (признана в РФ иноагентом), за которую роман сослали за стойку. И вот прелесть: похвала вообще не про «Покров-17». Её выдернули из рецензии 2019 года на другой роман того же автора, «Четверо». Книгу взяли по отпечаткам пальцев, оставленным на соседней книге.

Фраза, которая разошлась как блёрб, звучит так: «Более чем достойная книга, и веский повод выучить фамилию „Пелевин“ в новом значении». Ну что, выучили. Теперь эту фамилию знает каждый библиотекарь, причём в двух значениях и в одной картотеке. Пророчество сбылось с перевыполнением плана.

Рецензия при этом была смешанная. В ней сказано, что «многие нити обрываются и повисают в воздухе» и что «тексту не помешала бы вдумчивая редактура». Издатель аккуратно выковырял из отзыва комплимент, как изюм из булки, а остальное выбросил. Спустя годы библиотека наказывает за этот изюм совсем другую булку. Совет о вдумчивой редактуре, кстати, пригодился бы самой библиотечной машине, но его на обложку никто не вынес.

Ту же фразу про «Четверо» спокойно цитировал Комитет по культуре Петербурга — на официальном сайте администрации, в анонсе встречи с Пелевиным в Библиотеке для слепых и слабовидящих. «Четверо» там был отмечен «известным российским критиком Галиной Юзефович» (признана в РФ иноагентом). «Известный», «российский», «критик» — три слова, и ни одно не вызвало у чиновников икоты.

С тех пор слова не изменились ни на букву, изменилась графа в реестре. То, что вчера украшало анонс в городской библиотеке для слепых, сегодня прячут от зрячих. Я бы сказал, что это символично, но символы у нас, видимо, тоже скоро начнут сверять по списку.

Сдал контрольную до того, как её придумали

Главное: никто библиотекарям этого не велел. Я перечитал официальные заявления дважды, как налоговую декларацию тёщи, и не нашёл там ни приказа, ни циркуляра.

В июне замминистра культуры Жанна Алексеева рассказывала, как библиотекам обращаться с книгами иноагентов: держать их в отдельных закрытых шкафах под присмотром сотрудников. Не жечь, не изымать, норматива об изъятии нет. Речь шла о книгах самих иноагентов, а не о чужих романах, которым кто-то из них однажды чихнул комплиментом. Про такие случаи замминистра выразилась с восхитительной честностью: «Министерство намерено выработать четкие подходы к идентификации такого косвенного участия». Намерено. Выработать. Будущее время, как в гороскопе.

Правила нет, а исполнение уже есть. Отличник сам написал задания, сам их решил, сам поставил себе пятёрку и на всякий случай пересадил соседа за последнюю парту: тот однажды дал списать не тому человеку. Учитель ещё кофе не допил, а дневник уже подписан.

Для контраста — Петербург. В одной из крупных тамошних библиотек журналисту сказали, что книги с реестрами там вообще не сверяют. Никто не шарит по аннотациям в поисках фамилии, как таможенник по бабушкиному чемодану. И ничего: город стоит, Нева течёт, читатели не развратились. Выходит, вся эта еженедельная гимнастика с четырьмя списками и лупой — самодеятельность, кружок «Умелые руки» при абонементе.

Приказа, судя по всему, нет. Зато есть страх, что когда-нибудь прикажут, а ты не успел. Так что это забег на опережение: финишную ленточку ещё не натянули, а бегуны уже машут медалями. У нас ведь наказывают не того, кто перестарался, а того, кто недостарался. Перебдеть — не ошибка, а стаж.

Тем временем в Дублине выносят мебель

Почти сто лет в здании ирландского Минюста на Сент-Стивенс-Грин стояла закрытая «комната запрещённых книг»: около 12 000 томов, признанных непристойными. Классики, которых теперь проходят в школе, — Оскар Уайльд, Д. Г. Лоуренс, Дж. Д. Сэлинджер — стоят там вперемешку с брошюрами вроде «The Hygiene of Marriage» («Гигиена брака»). Представляю ирландского цензора: в одной руке «Дориан Грей», в другой пособие для молодожёнов, и оба одинаково опасны для нации.

После Рождества всю эту кунсткамеру передают в Национальный архив Ирландии, без салюта, по описи. Публичными станут записки цензоров с объяснением, почему запрещали каждую книгу. Вот где будет настоящий хохот.

И тут я поперхнулся: ирландцы тоже запрещали за обложку. Роман ирландской писательницы Эдны О’Брайен «The Country Girls» пострадал в том числе из-за рисунка. Директор архива Орлэйт Макбрайд объясняет без тени улыбки: «видны контуры женской фигуры». Прогресс налицо: раньше наказывали за нарисованную женщину, теперь за процитированную.

Ирландские цензоры к тому же сами выписывали книги по подписке Times Book Club, чтобы было что запрещать. Как пожарный, который поджигает сарай, чтобы не скучать на дежурстве. Наши раз в неделю сами прочёсывают базу. Жанр тот же, только почтовых расходов нет.

Рисовать Ирландию раем свободы я не стану. Законы о цензуре там формально до сих пор не отменены: министр обещал продвигать отмену «in due course», то есть «в своё время». Знакомое время, у нас его тоже обещают постоянно. Сами книги из архива публике не выдадут: они ветхие. Макбрайд советует искать их «in all good bookshops», «в любом хорошем книжном». Почти дословно ответ Пелевина: идите в магазин. Две страны и один совет, от которого хочется аплодировать стоя и плакать сидя.

Разница одна, зато убийственная. Ирландская халтура неуклюже, шаркая и кряхтя, но ползёт к выходу. Наша бодро, с песней и четырьмя списками марширует ко входу.

Машина, которой думать не положено

Irish Times подводит черту фразой, от которой у нашего библиотечного начальства случился бы обморок: «Теперь, когда почти у всех взрослых есть интернет, роль государства в цензуре печатного слова устарела». Ирландцам понадобилось почти столетие, чтобы заметить у взрослых интернет. Теперь они сдают свой стыд в архив, с описью и консервацией, как бабушкин сервант на дачу.

Наша машина при этом не сломалась и не ошиблась ни на одном шаге. Фамилия совпала: галочка. Цитата на обложке нашлась: галочка. Книга снята с полки: галочка. Ни сбоя, ни заминки и ни одного живого человека, который поднял бы голову и спросил: «Простите, а мы точно это прячем?» Безупречный техпроцесс, хоть вешай портрет на стенд «Лучший по профессии». Абсурд не в сбое, а в исправности. Думать этой машине не положено, в инструкции такой кнопки нет. Она не читает книги, она читает фамилии.

Александр Пелевин написал роман о закрытом городе, куда, по словам той же Юзефович (признана в РФ иноагентом), «попасть заведомо невозможно». Теперь и читателю туда просто так не попасть: в магазине книга лежит свободно, а в библиотеке её выдают по запросу, как справку из закрытого отдела. Даже бояться правильно у нас не умеют: боятся не книги, а соседства. Выходит, «Покров-17» оказался самой честной книгой сезона.

Автор думал, что пишет фантастику. А написал, оказывается, методичку.

Все материалы рубрики «Обзорная рубрика» →

Читайте также