Гостиный Двор, Ильинка, четыре. Очередь загибается за угол, под аркой пищит рамка. Охранник вытряхивает из женской сумки термос, банан и книгу про Гоголя. Термос он разглядывает долго и обиженно, поворачивая в руках. Книгу не разглядывает вообще: на книжной ярмарке она предмет настолько ожидаемый, что уже не считается за находку.
Тридцать девятая Московская международная. Пять дней, со второго по шестое сентября. Триста издательств, пятьсот мероприятий, тринадцать площадок, и отдельным приложением идёт четвёртая по счёту детская ярмарка, потому что если гуляем, то всей семьёй, и племянников тоже сажаем за стол.
Теперь про вход. Разовый билет стоит четыреста рублей. Льготный двести пятьдесят. Единый на все пять дней тысяча двести, льготный семьсот. То есть вы платите ровно как за конверт молодым, только конверт отдаёте на входе, а молодых вам показывают издалека и через головы.
Тридцать девять лет. В этом возрасте нормальные люди перестают шить платье и начинают шить занавески. А эта снова в белом, снова с фатой и с оркестром, и снова совершенно уверена, что вот теперь-то по-настоящему. На пресс-конференции в ТАСС директор ярмарки Елена Гребенева зачитывала список приглашённых тем голосом, каким на свадьбе перечисляют дальнюю родню: и эти будут, и те будут, и вон те, издалека, тоже обещали. Список длинный. Мать невесты счастлива.
И ведь идут. Стоят, платят и сдают куртки, чтобы посмотреть, как выглядит книжная отрасль, когда она при параде.
Свадьба началась. Жениха ищем по ходу пьесы.
Подарки вскрывали в Электротеатре
Второго сентября к вечеру приличная часть свадьбы снялась с места и переехала в Электротеатр Станиславский вручать «Книгу года». Двадцать седьмой сезон. Полторы тысячи книг от ста сорока издательств. То есть полторы тысячи конвертов, и надо решить, в каком лежит больше.
Главный приз взяла петербургская «Вита Нова» за «Ветхий Завет. Новый Завет. Священные тексты в иллюстрациях современных художников». Тридцать томов. Тридцать. Это уже не книга, это стенка. Такое дарят человеку, которому нечего дарить, а он потом двадцать лет обходит подарок боком: переставить нельзя, просядет пол. Вручили, поаплодировали, а дальше по протоколу лауреат должен унести приз со сцены. Как именно, история умалчивает. Подозреваю, в три захода и с грузчиками.
Но настоящий номер начался в «Прозе года». Потому что «Прозу года» дали двум романам сразу: Сергею Шаргунову за «Поповича» и Маргарите Симоньян за «В начале было Слово — в конце будет Цифра». Двое лауреатов в номинации, где по самому названию полагается один. Жюри вышло к торту, посмотрело на нож и на гостей, потом разрезало пополам. Чтобы никто не встал из-за стола обиженным.
Дальше веселее. «Поэзия года» тоже ушла двоим: антология «Новый Блок» под редакцией Анны Ревякиной и целая серия «Почти собрание сочинений» от АСТ. В поэзии торт делили уже не глядя, наотмашь. Ещё пара сезонов, и премию начнут выдавать на входе, вместе с бахилами и программкой.
По остальным номинациям всё чинно. Лев Данилкин получил «Палаццо Мадамы», книгу об Ирине Антоновой, которая пятьдесят два года держала Пушкинский музей. Мария Бахарева взяла премию за «Хлеб. Вкус мира» и со сцены говорила о том, что хлеб объединяет. Алёне Кашуре досталась повесть о том, как Пётр Семёнов дошёл до Тянь-Шаня.
Церемонию незримо посвятили Году единства народов России. Незримо тут ключевое слово вечера: так посвящают, чтобы все услышали и никто не придрался.
Хорошие книги и живые люди, всё честно. Только вот деталь: это единственный вечер за пять дней, когда в зале сидели те, кто книги действительно читал, а происходил он в трёх километрах от ярмарки. Гуляли в Гостином Дворе, а подарки вскрывали в другом здании. Очень русская конструкция.
Родня приехала со своим павильоном
Почётный гость в этом году Китай. Впервые. Приехали больше ста человек: издатели, писатели, переводчики и деловые люди от книги. Павильон поставили в самом сердце зала, не с краю и не за колонной, а ровно там, где невеста по идее должна бросать букет.
Внутри дополненная реальность. Наводишь телефон на старинный свиток, и картинка оживает: ты стоишь посреди Гостиного Двора в тумане над рекой, вокруг горы и тишина, а сзади мужик в жилетке катит тележку с коробками. Философский смысл, обещанный организаторами, прочувствовать удаётся. Особенно про бренность.
Гости солидные: Лю Чжэньюнь, Си Чуань, Цао Вэньсюань и фантаст под именем Тяньжуй Шофу. Их обступают и кивают им, берут автографы люди, которые до этого дня не могли назвать ни одной китайской книги, кроме той, что про стратагемы. Её подарил начальник на день рождения.
Кроме Китая приехали ещё десять участников. Беларусь, Индия, Иран, Катар, КНДР, Абу-Даби, Шарджа, Оман, Саудовская Аравия и Турция. Рассадка чисто свадебная: чем дальше человек ехал, тем ближе его посадили к горячему. Логика железная: своих мы и так каждый год видим, а эти хоть раз в жизни собрались, пусть посидят у прохода и почувствуют внимание.
Почётный гость вообще прекрасная свадебная должность. Это родня, которая приезжает со своим угощением, тамадой и ансамблем, а хозяева стоят рядом и радостно кивают в такт незнакомой музыке. Пять дней в центре зала звучала китайская речь, и пять дней мимо шли люди с пакетами, где лежали детектив, раскраска и книга про то, как правильно солить. Диалог культур состоялся ровно в том объёме, в каком и планировался: посмотрели, сфотографировали и пошли дальше.
Стенд КНДР, между прочим, работал все пять дней. Заходили и смотрели. Выходили молча.
Тринадцать столов, и ни за одним не едят
Теперь про меню. Пятьсот мероприятий на тринадцати площадках: вам выносят тринадцать блюд, и все тринадцать про сервировку.
Гвоздём программы шёл питчинг «Исходный код». Издатели выходят и в коротких ярких выступлениях предлагают романы продюсерам кино, сериалов, анимации и стримингов. Уловили? Книга больше не то, что читают. Теперь это заготовка. Это когда у вас на кухне лежит курица, а вы полчаса объясняете гостям, что из неё в принципе можно сделать бульон, котлеты и что-нибудь на второе. Гости слушают, кивают и записывают в блокнот. Курицу никто не готовит. Курица уезжает домой в том же пакете.
Рядом идёт дискуссия с названием, от которого хочется прилечь: «Истории, которые становятся вселенными: книга и анимация как единая экосистема». Вселенная. Экосистема. Ещё десять лет назад это называлось коротко и по-человечески: продали права на мультик.
Отдельным номером шёл стол «Эксмо», за который усадили одной скатертью Татьяну Устинову, Александру Маринину, Дарью Донцову, Анну Литвинову, Олега Роя и гендиректора Евгения Капьева. Шесть человек, которые в сумме держат полку в каждом привокзальном киоске страны. Тема заявлена так: творческая кухня и неожиданные случаи. Всё как на свадьбе: тётушки за столом вспоминают былое, а с краю сидит человек и считает, сколько бутылок открыли.
Была, разумеется, и обязательная часть про нейросети, куда же без неё. Пять лет назад на этих панелях выясняли, заменит ли машина писателя, три года назад думали, как с ней подружиться, теперь обсуждают деловито, тем же тоном, каким обсуждают новый холодильник в подсобке. Отдельно шли буктрейлеры, которые из статьи расходов наконец превратились в точку роста продаж. То есть книгу теперь надо снять, чтобы её купили. А купив, всё равно не прочитать.
И тут же, в той же программе, стояла панель об итогах первого полугодия книжной индустрии. Прямо посреди застолья вынесли отдельный столик, включили лампу и принялись вслух зачитывать, сколько осталось денег. Гости жуют. Ведущий читает.
Счёт принесли в конце зала
Цифры такие, что подавать их лучше после третьего тоста, когда уже не больно.
Совокупный тираж за полугодие составил сто пятьдесят и восемь десятых миллиона экземпляров против ста семидесяти двух с половиной годом раньше. Минус двенадцать и шесть. Средний тираж одной книги две тысячи восемьсот двадцать штук. На всю страну. Это тираж заводской многотиражки, только на заводе за неё хотя бы платили.
При этом наименований выпустили больше, пятьдесят три тысячи пятьсот восемь. Вдумайтесь: книг меньше, названий больше. Отрасль научилась производить не тиражи, а поводы. Почти двадцать пять тысяч изданий вышли тиражом до пятисот экземпляров, это половина всего русского книгоиздания. Уже не издание. Самиздат с ИНН.
Средний чек в онлайне триста сорок пять рублей. В магазине шестьсот пятнадцать. Сорок восемь процентов читателей идут не в магазин, а за рекомендацией блогера: человек в кадре подержал обложку, вздохнул и поставил на полку, после чего тираж ушёл.
Отдельная радость это первый квартал. Минус двадцать шесть процентов по тиражу, худший результат за шесть лет. Названий выпущено меньше на одиннадцать, средний тираж просел на семнадцать. Не сезонное колебание, а тот случай, когда больному померили температуру и молча унесли градусник.
Обо всём этом на ярмарке говорили вслух, с трибуны. Тем самым тоном, каким на юбилее сообщают, что дядя Витя всё-таки лёг в больницу: да, случилось, а теперь горячее.
И единственная новость с ярмарки, от которой теплеет. Иностранцы на стендах всю неделю скупали русскую классику. Приехали за Достоевским. Не за экосистемой.
Стенд Rideró, четвёртое сентября, жених не явился
В любом банкетном зале есть угол, куда не достаёт оркестр.
Четвёртое сентября, стенд Rideró, сорок пять минут. Микрофона нет: звукоусиление на ярмарке запрещено правилами, и это единственное правило, которое здесь работает на литературу. Потому что человек, которому негромко говорят про вскрытый гроб, наклоняется ближе.
Выходит представитель. Не автор, а представитель. Держит книгу обложкой к себе, ждёт, пока на него посмотрят, и говорит: автора зовут Алексей Небоходов, сегодня его здесь не будет, а почему, он просил не объяснять, и я объяснять не стану.
Пауза. Потом поворачивает обложку к залу: «Дело об украденной скрепе». Исторический детектив про Гоголя. И дальше, как ни в чём не бывало, начинает про книгу.
Два вопроса в зал. Первый: кто читал «Мёртвые души»? Лес рук, все свои, все проходили. Второй: кто знает, что нашли в гробу Гоголя, когда его вскрыли? Тишина. Такая плотная, что слышно, как за соседним стендом обсуждают охваты.
А было вот что. Ночь на тридцать первое мая тридцать первого года. Данилов монастырь закрывают, кладбище ликвидируют, прах решено перенести на Новодевичье. Работают ночью. В комиссии семнадцать человек: чекисты, рабочие и писатели, позванные в свидетели. Среди них Всеволод Иванов, Илья Ильф и Владимир Лидин.
Гроб подняли и вскрыли. Черепа в гробу не было.
В протокол записали, что череп на месте и сохранился удовлетворительно. Шестнадцать человек это подписали. Семнадцатый не подписал.
С этой пустой строки книга и начинается. Дальше по следу: если черепа не было в тридцать первом, значит, вынесли раньше. Кто? В романе это Алексей Бахрушин, миллионер, театральный меценат, основатель того самого музея у Павелецкого. Фигура невыдуманная, и коллекция тоже: у него в кабинете на бюро, рядом с портретом Островского, открыто стоял череп великого актёра Щепкина. Гости вздрагивали. Хозяин относился спокойно.
А дальше представитель делает то, чего на этой ярмарке не делал никто. Он не пересказывает и не продаёт, не объясняет, какой это перспективный проект для стриминга. Он открывает книгу и читает вслух. Три куска, три разных времени: ночь в монастыре, Царское Село тридцать первого года и восемь дней в чужом имении за девять месяцев до смерти. Двадцать минут живого чтения в зале, где всё остальное время работали слайды.
Вот вам, кстати, единственный настоящий коллекционер на этой ярмарке. Правда, умер сто лет назад.
Единственный, кто на этой свадьбе не пил
Четыреста двадцать страниц. Ни строки в программе Главной сцены, ни секунды в трансляции, ни автора на площадке. Полное отсутствие по всем фронтам разом: за такое на свадьбе обычно молча убирают со стола прибор.
Зато был свой стол, своя стопка обложкой к проходу и карточки с QR-кодом, которые на таких ярмарках берут ровно два типа людей: тот, кого зацепило, и тот, кто по привычке берёт всё, что лежит бесплатно.
И это, если разобраться, самая честная позиция на всём мероприятии. Потому что триста издательств пять дней объясняли залу, как книга становится вселенной, экосистемой и мультфильмом, и ни одно не объяснило, как она становится книгой, которую дочитывают до конца.
А ведь вопрос, из которого выросла эта книга, стоит всех пяти дней разговоров про вселенные. Смотрите сами. Пушкин при Николае Первом живёт под личной цензурой императора и за границу просится раз, другой, третий, а не выпускают ни разу за всю жизнь. Ни разу. А Гоголь пишет «Ревизора», пьесу, где нет ни одного честного чиновника, где весь уездный аппарат оказывается сплошным воровством и враньём. И что с автором?
Пьесу разрешают. Ставят в Александринском театре, главном императорском театре страны. На премьере в первом ряду сидит государь и аплодирует. Автору выдают четыре тысячи рублей. Потом его свободно отпускают за границу, и он живёт в Европе двенадцать лет: Рим, Париж, Баден, Ницца, Иерусалим, и всё это время получает пенсион из казны, деньги на дорогу и деньги на следующую книгу.
За тексты помягче этого людей отправляли в ссылку. А тут ему достаются касса, свобода, главная сцена страны и поклон от первого лица империи.
Вот из этого недоумения книга и выросла. Не из желания кого-то разоблачить, а из простого читательского: погодите, а почему ему-то было можно?
Пять дней в Гостином Дворе торговали чем угодно. Форматом. Вселенной. Экосистемой. Живым нарративным ресурсом. Правами на анимацию и на игру. Дополненной реальностью с туманом над рекой. Тридцатью томами в подарочном коробе, которые вдвоём не поднять.
И только в углу, без микрофона и вполголоса, человек, который даже не автор, рассказывал незнакомым людям историю про пустую строку в протоколе. И люди наклонялись ближе.
Свадьба удалась. Гости сыты, оркестр отыграл, родня из десяти стран разъехалась, подарки унесли грузчики. Не хватало, если приглядеться, сущей мелочи.
Никто так и не спросил, где жених.
